Вышивка

Вышиваю ему рубашку.
Белую. Льняную. С воротником-стойкой.
Он никогда её не наденет.
Но я вышиваю.

Пальцы помнят всё: его плечи,
его ключицу, его лопатки,
которые я намыливала в детстве,
а теперь они где-то под Донецком,
под Луганском, под Курском, под Богом,
и  не знаю, целы ли они,
целы ли кости, которые  вырастила, из своего молока,
из своего сна.

Вышиваю крестиком. Крестик к крестику.
Это не орнамент. Это молитва.
Это карта местности, где он ходит.
Это азбука Морзе для Господа Бога:
точка — живи, тире — живи,
точка-тире-точка — вернись,
длинное, бесконечное тире —
сохрани его, Господи,
лучше убей меня,
я уже вышила всё,
что умела.

Соседка говорит: «Сходи в церковь».
А я ходила. Там пахнет ладаном и воском,
и свечи плачут быстрее меня,
и священник в золоте говорит о любви,
но я не слышу. Слышу только
как где-то далеко,
мой мальчик перебирает пальцами землю,
ища мою руку.
И не находит.

Тогда я ухожу. Сажусь к окну.
Достаю иглу.
Нитка вдевается в ушко —
каждый раз как в первый.
Каждый раз — как будто  снова
рожаю его: больно, страшно,
но надо, надо, надо,
потому что пока я шью эту белую рубашку —
он жив.
Жив, и дышит, и мёрзнет, и хочет домой.

Вышиваю ему воротник.
Гладью. Чтобы гладить.
Чтобы мои пальцы,
когда он вернётся,
могли пройтись по ткани,
по шву,
по границе между войной и миром,
и закрыть её навсегда.
Я вышиваю ему манжеты.
Тугие. Чтобы пульс.
Чтобы прощупать вену,
ту самую, что я целовала,
когда он падал с велосипеда,
ту самую, что теперь
пульсирует на чужой земле,
и я не могу её достать губами,
и я схожу с ума от этой невозможности,
и  вышиваю.

Матери, ждущие сыновей, —
мы не ждём. Мы длимся.
Мы длим своё тепло за пределы тела,
за пределы дома, за пределы правды.
Мы превращаемся в нить.
В иглу.
В стежок.
В то, что соединяет разорванное.

Рубашка почти готова.
Остался последний шов —
на груди, слева, там, где сердце.
Я оставляю его незаконченным.
Пусть будет отверстие.
Пусть будет выход.
Пусть он войдёт в эту рубашку,
как входят в дом, где горит свет.
Пусть она обнимет его за меня.

И когда он вернётся —
седой, уставший, неважно,
я прижму его к себе
и закончу этот последний шов
уже на нём.
Прямо на нём. Живом.

А пока я вышиваю.
Игла входит в ткань.
Игла выходит.
Вдох.
Выдох.
Ночь.
Окно.
Свет.
Мать,
Ждет сына с войны.....