При свидетелях

Ты помнишь, как в рот набирали тепло —
и казалось, что вечность уложится в спальне?
Но время пришло — и оно принесло
не слиянье, а чертёж осыпанья.

Теперь я не ищу твой контур в себе —
это детство, разбитое о сервант.
Я вижу, как трещина в твоей судьбе
совпадает с провалом моих декабрей.

Твоя ладонь — это сдача без боя пред тяжестью мира,
где пальцы — как ветки, но без птичьих прав.
Я держу её так, будто мир — это дыра
между «вечно» и «стой, где перила?»

Напор — не уют, а оседание стен,
когда мы перестали быть крыльями друг другу.
Крылья — для птиц, что умеют в полёте и круге.
А мы — два излома, где держится общий плен.

Твой северный сквозняк — в моём южном боку,
моя ржавая балка — в твоём чердаке.
Мы сошлись не как гладкие сферы в песке —
мы как два излома, что держат одну тоску.

И если бы были мы ровными, как паркет,
мы б скользнули друг мимо — в космический этикет.
Но мы — кривизна, мы — осыпавшийся фасад,
где каждый провал — это брачный контракт.

Ты не моя половинка — ты целый овраг
с мостом, что я строил из собственных брёвен.
И я не твой рыцарь — я тот же чердак,
где ветер поёт про утраченный уровень — ровно.

Мы встанем под ураганом — без крыш, без стропил,
и будем смотреть, как летит черепица в молоко.
Потому что важнее — не то, что нас Бог не простил,
а то, что падать придётся в одни и те же руки, легко.

Ты слышишь? За окнами — осень, как старая медь.
Я глажу твой стык — там, где штукатурка отстала.
Мы не умеем взлетать — мы умеем терпеть и гореть,
чтоб друг в друге найти не опору — а неровность устала.

И это — любовь. Не слиянье, не общий футляр,
а две геометрии, свитые в единую связку.
Но если убрать все чертежи — остаётся один камень и щель,
где твой излом — в моём сердце, как старая сказка без красок.