Суд над поэтом

Поэт не подносит блюд.
Он не стоит у стола с полотенцем на согнутой руке, не улыбается заученно, не спрашивает: вам острее или слаще, погорячее или вовсе без приправ?
Он стоит у окна.
Или у обрыва.
Или посреди поля, где только ветер и его собственное дыхание.
Оставаться собой — это не упрямство.
Это не кулак, сжатый из гордости.
Это тихое знание: вот моя тропа.
Вот она уходит туда, куда я не звал никого.
Даже если никто не идёт следом.
Даже если вслед летят слова, которые лучше не повторять.
Я всё равно продолжаю идти...
Толпа …- не суд!
В её гуле нет приговора,
В её вязком тепле, в её аморфном согласии растворяется всё острое, всё живое, всё нужное — как соль в воде.
Толпа не злая.
Она просто — масса.
А масса не судит.
Масса поглощает.
Но есть другой суд.
Он длится столетиями.
Он состоит из людей, которые никогда не сидели в одном зале, не жали друг другу рук, не знали имён друг друга — и всё же были соединены чем-то, чему нет имени на языке юристов.
Судьбой.
Богом.
Общей болью и общей памятью.
Этот суд не торопится.
Он не кричит из партера.
Он молчит сначала — иногда очень долго.
А потом произносит слово.
Одно.
Негромко.
И слово это — имя:
Пушкин.
Вот он идёт по набережной.
Вот он смеётся.
Вот он пишет второпях, при свече, в холодной комнате — и рука его не дрожит, потому что он знает свой маршрут, даже если не знает его конца.
Он не спрашивает толпу, что ей нравится.
Он и слышать не хочет советов тех, кто советует из страха.
Он идёт — иногда дерзко, иногда тихо, иногда почти на ощупь — но идёт своим путём.
И мы до сих пор идём рядом с ним.
Это и есть Промысл.
Не награда за послушание.
Не премия за тираж.
Просто — жизнь, продолженная за черту смерти.
Потому что он не угождал.
Он жил...
И если поэт сегодня стоит у своего обрыва, у своего окна, у своего поля без дороги — пусть стоит...
Пусть не оглядывается на толпу.
Пусть идёт.
Даст Бог — и его имя кто-нибудь скажет.
Негромко.
Через сто лет.