Иосиф и Мариам. Продолжение

... … Во всём царстве Ирода было лишь одно место, где Мариам могла найти приют и, возможно, помощь: Айн-Карем. Там жила её тётка Элишева, сестра Анны. Все девять лет до совершеннолетия, пока Мариам жила при Храме, Элишева была ей вместо матери. Это её муж Захария, священник из череды Авии, по просьбе Анны помог устроить девочку в Иерусалиме. Тётка была бездетна и часто забирала Мариам в свой большой дом, окружённый виноградниками и затенённый смоковницами. Единственное, в чем могла быть уверена Мариам - тётка её не прогонит. А дальше – что будет, то и будет.

Мысль отправиться к тётке стала казаться Мариам спасительной.

Два дня она металась по окрестностям Назарета, старалась не попадаться людям на глаза, будто они могли сразу распознать её беременность, схватить и отдать на казнь. К тому же погода совершенно не располагала к тяжёлым мыслям. Уже стало тепло, между камнями алели последние весенние анемоны, и небо было таким прозрачно-синим, каким оно никогда не бывает летом, когда влажные ветры с моря делают его белёсым даже в самую безоблачную погоду. Вдоль пыльной иерусалимской дороги темнели нацеленные в самое небо копья кипарисов, а в тени раскидистых платанов — там, где пока ещё зелёная долина упиралась в жёлтые склоны, — пасся десяток овец. Они казались Мариам игрушечными, похожими на деревянных овечек, которые были у неё в детстве.

Удивительно, но вид чёрных овечьих голов отвлекал Мариам от дурных мыслей и позволял спокойнее обдумать свои планы.

— Где ты всё время пропадаешь? — недоумённо спросила Анна. — Лучше бы помогла по дому, а то тебя который день не видно. О чём ты вообще думаешь?

Мариам решила, что это как раз удобный случай начать разговор о тётке.

— Соскучилась я по тёте Шеве. Вот думаю: не навестить ли её?

— Это ещё с чего? Что тебе дома не сидится? То пропадаешь целыми днями, теперь к Элишеве собралась. Дорога-то дальняя. — Анна вытерла руки о фартук и недоумённо поглядела на дочь.

— Ну, ма-ам, — протянула Мариам. — Когда я покидала Иерусалим, ей как-то нездоровилось. Вот я и думаю: Иосиф вернётся ещё месяца через три, заберёт меня в свой дом… Когда я ещё тётю увижу, да и увижу ли? Поговори с отцом. Мне бы немного денег на дорогу…

После некоторых колебаний Анна, похоже, согласилась с ней, и Мариам облегчённо вздохнула.

Этой ночью Мариам почти не спала. Иногда ей казалось, что сердце на мгновение останавливается, и тогда страх вновь охватывал её. Но потом приступ проходил, и появлялась надежда, которая шептала: «Всё будет хорошо… Всё будет хорошо… Всё будет хорошо…» — и Мариам засыпала. Потом снова просыпалась, словно от толчка в грудь. Под утро, когда небо уже посветлело, она всё же крепко заснула и проснулась, когда день набрал уже полную силу. В последнее время ей вообще давали спать подольше — не столько ради её здоровья, сколько для того, чтобы ко времени нисуина она выглядела достойно своего рода.

Утром, из хедера, Мариам прошла прямо во двор. Отец на крыше раскладывал на солнце куски солёного мяса, чтобы они подвялились на солнце. Анна хлопотала у диры: козы толклись у плетня и блеяли, протягивая морды к охапке душистых трав в её руках.

Услышав шаги, она обернулась к Мариам:

— Я вчера поговорила с отцом. Он сказал, что ты права и тебе стоит навестить Элишеву до свадьбы. Денег он даст. А ещё он слышал, что через три дня в Иерусалим пойдёт большой караван. Ханания Горшечник, как раз собирается в Иерусалим с двумя повозками товара с этим караваном. Он согласился взять тебя и обещал посадить на повозку, чтобы не пришлось всю дорогу идти пешком…

Повозка ждала у края селения ещё до восхода. Она была до самого верха загружена глиняной утварью, заботливо переложенной соломой, циновками и старыми тряпками. Между двумя огромными амфорами Ханания освободил для Мариам место и постелил пару толстых шерстяных одеял.

Проводить Мариам вышли и отец, и Анна.

Отец ещё раз проверил узел на дорожном мешке, хотя сам завязал его дома и еще раз наказал вознице не оставлять Мариам одну даже в Иерусалиме.

Анна поправила дочери платок, которым заставила ее укрыть голову от дорожной пыли.

— Не снимай ночью. В горах холодно.

Она обняла Мариам, долго не отпускала, потом прикрыла лицо платком и отошла к воротам. Отец подсадил дочь на повозку. Мариам уселась между амфорами, поджала ноги и последний раз взглянула на Назарет.

Назарет ещё почти спал. Над плоскими крышами стоял серый предрассветный свет, в хлевах перекликались, ревели ослы, где-то хлопнула дверь и послышалась неразборчивая речь.

Отец шёл рядом с повозкой до последнего дома.

Сначала Мариам боялась каждого поворота. Она впервые отправлялась в такую поездку одна. К полудню страх ослаб. Чувство последних дней, будто кто-то на нее все время смотрит и знает всё, что с ней случилось, ее стало отпускать.  Впервые за много дней вокруг не было никого, кто мог бы спросить, почему она молчит, почему не ест, почему прячет глаза. Никто здесь не знал её. Люди встречались на дороге, здоровались с возницей, смотрели на повозку и шли дальше. Для них она была всего лишь девушкой, которая едет в Иерусалим. От этого становилось легко и дурные мысли отступали…

… На равнине дорога расширилась. Местами рядом шли три или четыре колеи, и Ханания выбирал ту, где было меньше камней. По сторонам тянулись поля. Между зелёными полосами уже желтела земля, вдоль полос ходили длинноногие белые птицы. Они совершенно не боялись ни людей, ни грохота повозок.

К вечеру путники стали собираться вместе. За день к каравану пристали две семьи из Каны и старик-паломник. Старик шёл в Иерусалим увидеть в последний раз Храм и принести жертву, другие — навестить родных и по торговым делам.
Перед сумерками Ханания свернул с дороги к низкой каменной ограде, где уже стояли несколько повозок и караван встал на ночлег.

Развели костры. Дым сначала стлался по земле и ел глаза, потом поднялся. Ослам спутали передние ноги и пустили щипать траву возле дороги.

Когда солнце ушло, пришел холод. Днём Мариам смеялась над материнским наказом, а теперь завернулась в покрывало до подбородка и придвинулась ближе к огню.

После еды мужчины долго переговаривались о дороге. Один рассказывал, что южнее Сихема разбойники ограбили и убили торговца; другой уверял, что это случилось месяц назад и виноват был сам торговец, потому что отстал от спутников. Потом старик-паломник, глотнув неразбавленного вина из бурдюка, затянул: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя…». Остальные подхватили не сразу, но скоро напев пошёл от одного костра к другому. Мариам тоже знала эту песнь. Сначала она только слушала, потом стала повторять последние строки вместе со всеми. Впервые за последние недели она ощутила покой. 

Дни в дороге стали похожи один на другой. Утром сворачивали покрывала, ели хлеб с маслинами и снова выходили на дорогу. В горах приходилось часто идти пешим ходом: повозки иногда накренялись так, что, казалось, еще мгновение и они полетят вниз, по крутому склону, круша горшки, рассыпая товары. Тогда мужчины брались за края повозок, чтобы удержать их от падения, дети бежали впереди, а женщины шли следом. Погонщики кричали и что есть сил тянул животных в сторону от опасного склона. На ровных участках Мариам ехала на повозке, иногда даже ненадолго засыпала. После подъема дорога опять выходила на широкие спины гор. Справа и слева земля уходила вниз, к длинным долинам, а путь тянулся по верху, светлый и пыльный. В долинах встречались редкие селения – несколько темных домиков, с виноградниками на террасах. Там, из колодцев, брали воду и поили животных, и иногда покупали сыр, сушёные смоквы или горсть фиников.

В Сихеме караван задержался почти до полудня. Южнее Сихема путь снова поднялся на водораздел. Дорога стала суше и каменистее. Деревьев было мало. Днём верхний ветер бросал пыль прямо в лицо, а ночью холод проникал даже под два покрывала. Но, чем ближе был Иерусалим, тем живее становилась дорога. Больше становилось путников. Повозки тянулись одна за другой. По обочинам шли семьи, старики ехали на ослах, дети спали на мешках.

Ранним утром последнего дня возница сказал, что к полудню они увидят город…

… Город лежал на холмах и был виден издалека. Но еще раньше небо помутнело и отчетливо стал различим купол из знакомой Мариам с детства дымки от тысяч очагов.
Старик-паломник, который шёл с ними от самой равнины, заплакал и закрыл лицо руками.

Дорога спускалась к городу широким потоком. Повозки скрипели, животные тянули поводья, паломники теснились у обочин. Пыль стояла над землёй, и в ней блестели стены Иерусалима.

Мариам смотрела на город и только сейчас поняла, что родительский назаретский дом остался где-то далеко, в прошлом. Нет, не дом, а та беззаботная, простая часть ее жизни от рождения до этого несчастного Песаха, который обернулся для нее потерей свободы и пустыней дороги впереди.    .   

… Переночевав в Иерусалиме на каком-то постоялом дворе, Мариам простилась с Хананием и знакомой дорогой, пешей, направилась в Айн-Карем. Уже к полудню она подошла к усадьбе рабби Захария – так дом Элишевы именовали в Айн-Кареме.