Горький и Мура

Мария Закревская. Она ведь Мура
Родители так называли дочуру.
О ней растекались все разные сплетни
Без доказательств, не нужно им верить
О ней говорили:”Агент многих стран”,
Но я не поверю - все это обман.
Забудьте про сплетни и ярлыки,
Про шпионаж и авантюры.
Сквозь наслоения строки
Вглядись в лицо и статность Муры.
В ней — благородство и порода,
Графини тонкий, острый ум.
Ей покорялась вся природа
И светских залов пестрый шум.
Издатель, критик, переводчик,
Пять языков в её руках.
Она для гениев как зодчий,
Что строит крепость на веках.
Для них она — дыханье, сила,
Муза, секретарь, оплот.
Она дела их всех вершила,
Спасая от земных забот.
И Горький, глядя сквозь туманы,
В огонь эпохи, в грохот драм,
Назвал её «железной дамой»,
Ей посвятив свой главный храм.

А что же ОН? Из нищей тьмы,
Из волжских круч, трущоб и гула,
Сила пророческой тюрьмы
Его к вершинам подтолкнула.
Не зная университетских стен,
Он сам себя, как бог, построил.
Впитал века больших подмен,
Умы Европы переспорил.
Компьютерный, огромный ум,
Что тонны книг глотал без меры,
Среди тяжелых, мрачных дум
Искал основы новой веры.
Он — глыба, классик и титан,
Но в глубине — ранимый, хрупкий.
Среди вождей, империй, стран
Он жаждал женского уступка.
Ему был нужен равный мозг,
Не просто вздох, не просто внешность,
Чтоб усмирить безумный лоск
И укротить глухую нежность.

И две вселенных сошлись враз,
Век девятнадцатый и новый.
В Сорренто пишется рассказ,
И плавится металл суровый.
Под южным солнцем, у воды,
Где волны бьются о террасы,
Она стирает все следы
Его тревоги и гримасы.
Она ведь секретарь, его рука,
Ведет счета, контракты, споры.
Через нее бежит строка
К умам Европы без упора.
Пять языков — как пять дорог,
Чтоб разнести по миру слово.
Она хранит его порог
От шума пошлого, пустого.
И в этой тихой, мудрой мгле,
Где Мура — стержень и оплот,
Он создает на сей земле
Свой самый главный, зрелый взлет.
Он в «Клима Самгина» вплавляет свет
Ее ума, стальной породы...
Союзом их скреплен как завет
Назло режимам и погоде.
Два гения — расчет и страсть,
Срослись в единую орбиту.
Она смогла его спасти,
Дав силу слову и граниту.

Болезнь или яд? Вздоха нет. Пустота.
В разрушенных легких — рубцы и черта.
Та пуля из юности. Чахотка проснулась
И воздух Кремля, как удушье вернулось.
Он выплюнул кровь, задыхаясь от фраз,
Посвящая ей жизнь — в самый финишный час.
А в Горках уже уплотняется мгла,
И «скорая помощь» спасти не смогла.
В Кремле полыхает тревожный рассвет.
Усатый Хозяин в военном мундире
Требует сразу сломать этот свет:
«Отдай мне архив!»
А Мура — сквозь зубы: «Ни слова. Ни строк».
Чемодан — под замок!
Лондонский банк.
Она обыграла крушащий нас танк.
Пусть рукопись сдана. Но тайна — цела.
И Сталин смолчит? Да, он принял расчет.
Век замер на месте. Но время течет.
Графиня, шпионка... Да кто их поймет?
Лишь рукопись в банке бессмертье кует.