День

Опять июль. Я здесь, чтоб тишину
услышать вновь, где город глух и тесен.
Встречает утро розовым пятном
над гладью вод — и первый луч воскресен.

С крыльца гляжу, как тает синева,
а дым с туманом стелются над водой.
Колокольчик вышки — еле слышен,
то ржавый металл отбивает набат.

Но после — поля. Они дышат, как зверь,
и рожь колосится, сгибаясь под птицей.
Здесь каждый цветок — это небо теперь
в ладони земли, что не хочет закрыться.

Васильки — как осколки стерни. А ромашка
держит белый зной на ладонях-лепестках.
Льнянка и шалфей, забыв про род и чин,
вьют узлы с колосками вперемешку.

Пригнись — и увидишь: тяжёлый жук
тащит колос, огромный, как плот для листка.
Здесь даже в траве — свой отдельный недуг,
своя круговерть без людского виска.

А вечер приносит рубины в ладонь —
малина вся в солнце, смородина — в лаке.
Я пальцами мну этот сладкий огонь,
и сок застывает на коже как знак,
и хочется съесть этот прожитый взгляд,
пока он не канул в ночную прохладу.
Не ягоды это — остывший закат,
разбитый на капли и брошенный в саду.

А ночью выходишь — и небо в индиго,
деревья — как сфинксы, чёрные, там
углей не видать, только красное око
земли, что устала от света и грязи.

Вот-вот и погаснет. Но в этом тепле
забывчивость — выше, чем память о доме.
Звезда, упадая в сухую золу,
оставит след — тише, чем шаг по соломе.

И где-то в ветвях, у чердачного рта,
скворечник чернеет, как выдох и нота.
Он держит молчанье. И в этом вся та
идиллия, что отогрела кого-то.