Копатели

- Нет-нет… Православие не любит сомневающихся в нём, как и всякая любая вера. Оно самовлюблённо и слепо. И ревность к другим направлениям никак у него не укладывается в десять общих заповедей… Начиная с «кумира» … И не спорь со мной, Палыч… Тут вот молиться приглашают в ближайший храм, в семи километрах от деревни. Поп в церкви, похоронив общие заботы прихожан – где? - в «домострое», то есть оставив их решение на волю хозяина семьи -  то есть мужика, каким бы пьяницей он ни был, да и в церковь дорогу забыл – поп этот, Евлампий, тут же в проповеди тянет одеяло на себя, заявляя о том, что всё в руках божиих. И ловко перебрасывает ответственность на небо. А ниже неба - да убоится, мол, жена мужа своего! И битая мужем баба смотрит ему в рот и скулит, как та собака, задрав голову: иже еси на небеси!
Так кто же, кроме нас, займётся этим тут, на Земле?..

Леонид Ильич зло втыкал лопату в дёрн и оглядывался вокруг: за огородами деревни тянулся ряд столбов из стальных труб, продолжавших порядок деревянного старого забора, утыкавшегося в пустырь за полуразвалившимся домом.

- Я бы, Палыч, этого попа, молодого, здорового мужика, и назначил заодно участковым.  А что такого?.. Он лицо духовное, а тут ещё и властью облачённым станет, его мало кому захочется на ухо послать. И пусть не в церковь приглашает, а сам по домам походит за семь километров, посмотрит, в каком меду его паства катается. Чем питается, что пьёт и кого бьёт. Чем болеет и от чего лечится. Думает о чём? А?

- Ага, - усмехался Пал Палыч. – И ещё пистолет бы ему дать в руки, православному.

- И пистолет не помешало бы… - соглашался с ним собеседник, бывший полковник, теперь работающий по объявлениям, мастер на все руки с почасовой оплатой. На ближайших дачах его нанимали то забор поправить, то почистить выгребную яму или дренажные канавы. Мало ли что случалось, а Леонид Ильич - вот он, его телефон на всех столбах прилеплен и написано под цифрами чётко: «Звоните в любое время. Спасём с гарантией!»

Выглядел Леонид Ильич довольно бледно в сравнении со своим знаменитым тёзкой. Ни чином, ни бровями к шестидесяти годам высоко не поднялся, место после ранней отставки себе так и не нашёл, но увлёкся богоискательством, понимая, что огромное пространство в душе, которое было прежде занято Кодексом строителя коммунизма и Уставом внутренней службы, пустым оставаться не может. И он освободил его для своего Бога, удобного для бывшего полковника во всех отношениях.

Теперь они беседовали с вольным пенсионером Палычем, прикапывая ямы для очередных столбов из ржавых труб, чтобы обтянуть их сеткой рабицей и огородить для нанявшей их хозяйки, Нинки, прикупленный ею по дешёвке соседний участок. Там до недавнего времени жила одинокая старушка под девяносто, которая умерла - земля ей пухом! - а внуки, москвичи, продали кусок родной земли за ненадобностью. Что им тут делать? Сюда на машине в дождь не доберёшься, ни воды, ни газа нет. Церковь и та в семи километрах!

- Нет, ты представляешь, Палыч?! – возмущался Леонид Ильич, орудуя лопатой.  – Расположение церкви их не устраивает! Им внуков в воскресенье в церковь таскать далеко! А в Москве на машине – херак! – и сразу в храме. А можно и в метро, если пробки.

- Ну, не совсем из-за этого… - слабо сопротивлялся Палыч, опершись плечом о ржавую трубу. – Внуков в детский сад, в школу, в поликлинику водить надо. Кормить, одевать, воспитывать. А тут не то, что полицейского, фельдшерского пункта нет километров на двадцать в округе. Я уж про аптеки и магазины не говорю. Куда здесь с внуками-то податься? Церковь ближайший культурный центр получается, и пи***ц…

- Так вот и я про то же! Я тебе даже больше скажу: если бы у этого Евлампия, бугая, власть была в руках, а попадья у него не огородом занималась, а людей лечила, так и народ бы сюда, к нам, жить потянулся семьями. – Леонид Ильич даже лопату в покое оставил и грозно взглянул на Палыча снизу. – Церковноприходскую школу, медпункт при храме бы организовали. Хор какой-нибудь для прихожан, занятия по интересам для баб: крестиком там вышивать, или гладью… Чем тебе не жизнь?.. Много ли человеку надо?.. Тут всё само из земли растёт, мужику забот никаких - лишнего не пей только, да на работу не просыпай… А дети… Какая им, в принципе, разница, где штаны протирать? Читать, считать научатся, а остальное всё компьютер за них сделает, хошь на удалёнке, хошь впритык к месту. Торгуй собой и другими, а деньги сами на карточку накапают, что тебе в Москве, что в Таиланде, что тут у нас… Скажешь, я не прав?

- Ну, да… - и здесь соглашался с товарищем полковником Палыч, с усилием поднимая железный столб и направляя его конец в яму. – Только попу для этого одного пистолета мало будет, чтобы всех уговорить. Тут взвод попов будет нужен, а то и рота с «калашами». И не сетка рабица, а колючая проволока с вышками!

Леонид Ильич на такие его выводы вновь скрипел зубами, выбирался из ямы и доставал из кармана нитку с гайкой – отвес, чтобы установить столб вертикально. Палыч слушался полковника, поправляя трубу и прикапывая да притаптывая землю вокруг неё так, чтобы она встала согласно нитке отвеса в один ряд с другими как в шеренге на плацу.

- Хорош! Оставляй! – командовал Ильич, когда провисшая нитка показывала, что жерло трубы перпендикулярно небу, и они направлялись к следующей опоре. Шли молча, неспеша, с серьёзными и многозначительными лицами, каждый уверенный в своей правоте.

Но уверенности хватало ненадолго.

- А почему ты крестик не носишь? – спрашивал Палыч, глядя на загорелую шею полковника сверху.

- Потерял. В бане у Михалыча парились, снял, он и завалился куда-то… Буду в городе на неделе, новый куплю… А тебе-то чего?

- Да так… А у нашего попа западло купить?

- Перебьётся… У него два узбека на огороде возятся, пусть им свои кресты продаёт.

- И что делают?

- Колодец новый копают. Старый-то завалился совсем… Я ему говорю: отец Евлампий, давай я возьмусь поправить, недорого возьму, по-христиански. Так он отказался. Сказал, нет у него таких денег. А на иноверцев, на новый колодец, денег нашёл. Они уж ему такого накопают и внутрь наплюют потом, что в жизнь не расхлебаться - пусть пьёт на здоровье.

- И сюда добрались, иноверцы! Надо же! – удивился Палыч. – А что люди говорят? Осуждают?

- Куда там! К себе басурман зовут: одному крышу, другому сарай поправить… Это нехристей-то! А? Нет бы вместе собраться, выгнать их в шею да самим взяться за дело, так – не умеют между собой договариваться… Избаловался народ. Сквалыжничает. Работать разучился. Всё прибавки к пенсии просит. А за что ему эту прибавку-то давать? Какова у народа теперь идейная установка

- И какова же? – подзуживал Леонида Ильича Пал Палыч.

- Родину подороже продать, а водки подешевле купить! Вот такая петрушка… Она, Нинка-то, этот участок, что мы огораживаем, думаешь, для себя купила? Или для детей?

- Может, картошку посадит, - предположил Палыч.

- Гляди-ка! – присвистнул полковник. – Загонит она его какому-нибудь басурманину, а за те деньги картошки ей на весь оставшийся век хватит. А потом и её участок продадут. И твой, и мой, как подохнем. И церковь в мечеть перелицуют, а колокольню – в минарет!

- Ну, ты уж хватил, Ильич! Кто их сюда пустит? И что им тут без нас делать? Откуда деньги им брать?

- Оттуда же, откуда и мы берём. От государства. Если государству всё равно, кто у него на земле живёт и какому богу молится, лишь бы налоги платил, то так оно и будет. Время быстро идёт. Глядишь, лет через полста «салям аллейкам» вместо «здрасьте» все говорить привыкнут. И покойников начнут в тряпочки заворачивать, и хоронить без гробов. Потому что лес наш последний басурмане в пустыни свои перетащат. На дрова…

- У них нефти и газа полно, - возразил Палыч.

- Угу. Чтоб в Америку и Европу их продавать. А на эти деньги покупать дрова для своих люля-кебаб на костерке… Видал я в армии этих узбеков: какие-то какашки жарили на углях... Ты, Палыч, лучше трубу ровнее держи, если ничего в политике не понимаешь! Вот так!.. Воды у них нет! Вот за водой они к нам и придут. Понял?

- Ну ты уж совсем! Это ты за колодец так переживаешь, что ли?

- А почему и нет? И за него, и за всё наше, русское, православное. Вот ты, скажем, где помирать собрался?

- Я пока помирать не собираюсь, - обиделся Палыч.

- А ты подумай, пока живой, - упрекнул его полковник. – Или тебе всё равно, где тебя закопают?

- Да, в принципе, мне тогда точно всё равно будет, где…

- Вот-вот… А я в родную землю хочу лечь. Тут и родители мои, и деды с прадедами, и…

- Им тоже всё равно, Ильич, где, рядом или нет, ты лежать будешь, – вдруг перебил его Палыч. - Они уж на том свете давно. И вообще… глупости всё это… Если уж по правде, так люди хоронить друг друга в землю придумали не за тем, чтобы вместе после смерти оставаться, а в санитарных целях. Чтобы зараза трупная дальше не расползалась. Потомкам жить не мешала. Чтобы звери до костей не докопались опять же, не растащили по полю… Это уж потом могилы священными местами стали, как до Бога додумались после культа предков…

Полковник резко воткнул лопату в землю.

- Ох, ты как заговорил!.. То есть тебе ни Родина, ни отеческие могилы, ни сам Бог нипочём? А не страшно с такими мыслями жить?

- Нет, - спокойно ответил ему Палыч, с усилием прокручивая стальной столб в яме.
 – Не страшно. Обидно. Зачем, думаю, жизнь доживаю? А мог бы и совсем не родиться… И никто бы вокруг, и сам бы того не заметил… И все так… Живут себе, а - зачем? И умрут, а - зачем?.. Но самое обидное, что даже когда узнаешь вдруг «а зачем?», один хрен подохнешь! Вот такая печальная история, Ильич, получается… Ну, ты давай вылезай, отвесом-то проверь, как опора стоит? Тяжело держать-то!
Полковник не торопясь поднялся на поверхность, проверил параллельность трубы отвесу и молча стал прикапывать столб землёй, жестом указывая Палычу в какую сторону изменить наклон.

Следующие две опоры устанавливали в полном молчании. Кряхтя и упираясь, остановились на третьей и поняли, что на сегодня хватит. Устали старики, не дойдя одним столбом до угла той изгороди, что сделали вчера. Сели рядом на травку, заговорили о погоде, попивая из термоса смородиновый чай.
Прибежала пятилетняя Светка, хозяйкина внучка, принесла им тоненьких блинчиков-каравайцев, ещё горячих, и вишнёвого киселя от бабушки Нины. И тут же убежала, сверкнув голыми пятками и безразлично махнув рукой на посуду: пусть тут валяется.

Отобедав, старики растянулись на траве, прикрыв лица рабочими кепками от июньского солнца.

- А твои-то, Палыч, в этом году приедут? – спросил Леонид Ильич.
- Не-а… В Крым подались… А твои?
- Нет… В Карелии, на рыбалке…

Они помолчали с минуту, прикрыв глаза.

Палыч вдруг спросил тихо:

- Ильич, а ты каких войск полковник?
- Инженерных. Сапёр я.
- То-то так ловко копаешь… Ты, если я первый помру, меня там на пригорке, перед Гозиной ямой, похорони. Я там Нюрку свою первый раз поцеловал. Хорошо?
- Ладно.

 Прошла ещё минута.

Теперь тишину нарушил Леонид Ильич:

- А ты кем работал, Палыч?
- Инженером. На металлургическом. А что?
- Да я вот думаю, что этим узбекам в колодец такого подбросить, чтобы он у них ночью завалился…
- Селитра, марганцовка и сахар… Забыл, что ли? Ты ж сапёр, Ильич!
- А у тебя сахар есть? У меня-то диабет, я сахара не держу.
- Есть, полковник… Что? Боишься один не донесёшь?
- Тогда к вечеру в церковь сходим? По холодку? Сегодня Всенощная перед Троицей… Причастимся...
- Сходим-сходим… Отдыхай пока.

Они повернулись друг к другу натруженными спинами и задремали. Копателям надо было отдохнуть перед последним броском.