Сказ о любви на болоте

Брел с утра по полю Иван, дорогу огибая. К любимой своей спешил, ромашек самых красивых нарвал да к дому её подошёл.
Стучит в дверь — матушка Настеньки открывает, смотрит на него и улыбается:
— Здравствуй, Иванушка. Ушла твоя любимая через леса дремучие, через болота топкие. Бабушка наша Марья совсем старенькая стала, вот дочурка моя ей помогает, гостинцы носит. Понесла молочка свежего да буханочку белого хлебушка с пирогами. Погостит у неё — к вечеру и вернется.
Кивнул в ответ Иван, попрощался и побрёл восвояси.

Возвращается он к вечеру тем же путем, цветов опять свежих нарвал, стучит в дверь. Открывает мать Настеньки, а глаза у самой заплаканы, голос дрожит:
— Не вернулась, соколик, моя Настенька. Переживаю я, а самой в лес дремучий вечером идти — только заплутать.
Успокоил Иван тёщу свою будущую, расспросил путь-дорожку до бабкиной избы, поклонился и пошел прямиком в сторону леса тёмного. Только и слышал вслед, как шепчет ему мать Настенькина: «Осторожнее будь!»

Бродит Иван тропинками изогнутыми долго, да не может в темноте уже разглядеть, куда путь ведет. Разжег он костер, сделал себе факел смоляной — пол-леса освещает. Идет он чащей, вдруг слышит голос строгий, ворчливый:
— Чтой-то спать мне не даешь, человечек?
Обернулся кругом — видит: леший на мхе зеленом лежит, бороду мшистую чешет, разбудили его.
Изверился Иван в пояс, шапку снял:
— Не гневайся, хозяин лесной. Не видел ли ты девицы прекрасной, с косой до пояса русой, с глазами светлыми, как небеса ясные? С утра в вашу сторону пошла.
Тут леший на ноги свои могучие встал, подошел ближе:
— А не Настенькой ли звать ту девушку?
— Ей самой, — отвечает Иван.
Протер леший глаза свои большие:
— Видел я её, часто тут бывает, к бабушке своей торопится. Каждое слово твоё внимательно слушаю. Спрашиваешь, добралась ли она до Марьи? Увы, дела у меня лесные были, того не ведаю. Но доброту её сердечную сам видал! Подошла она к березке перекошенной, ветром битой. Жалко стало деревце — подперла она его палочкой, чтобы росло оно прямо, к небушку тянулось. Потом лисичке рыжей-бестыжей пирожков своих ароматных дала. Такой счастливой лисы во всем лесу не видывали, только хвостом рыжим от счастья крутила. А как до болотца гиблого добралась — дальше уж я её и не видел.

Поблагодарил Иван лешего, поклонился в пояс и направился к топям. Идет по болотцу, а ноги засасывает, ветер факел так и норовит задуть. Вдруг булькает что-то из-под коряги:
— Чтой-то бродишь в ночи человек неугомонный?
А это водяной старый всплыл. Поклонился ему Иван:
— За помощью к тебе, дедушка. Любимую мою, Настеньку, ищу.
Тут водяной голову с туловищем из тины поднял, на руки скрюченные оперся о замшелый камень:
— Видел я девицу твою, красавец. Добрая она у тебя. Проходила мимо заводи, глядь — у лягушки лапка махонькая застряла в сучках мелких. Она её достала, от грязи отряхнула да обратно в водицу теплую отпустила. Последнее, что видел — ушла она через топи северные, напрямки решила путь срезать, чтоб быстрее.

Поблагодарил Иван водяного, поклонился и пошел туда, где болото гуще. Бредет уж из последних сил, сапоги в трясине вязнут. Глядь — впереди, на каменной плите сухой, кикимора болотная костер огромный развела, бегает вокруг, космы зеленые разметала, кричит дикими голосами.
Крадется Иван тихонько, факел свой в трясину бросил, чтоб свету не было. Смотрит сквозь кусты — а там любимая его Настенька без сознания к старой ели сыромятными ремнями привязана. Тут у Ивана в глазах потемнело от злости. Схватил он бревно длинное, подкрался к кикиморе, только замахнулся, а та хитрая — чувствует, когда в её владениях парень худощавый ползает. Отпрыгнула она змеей, ударил Иван со всей силы по плите каменной. Звук такой пошел, что птицы на три версты вокруге разлетелись. Да только плита качнулась, земля зыбкая разверзлась — ноги по колено в трясине увязли. Стоит Иван, пошевелиться не может.
Кричит он тогда:
— Зачем Настеньку мою похитила, чудище?!
А та смеется звонко, прыгает, понимая, что сделать ей теперь ничего нельзя:
— Добыча теперь моя! И она, и ты!
Провела она рукой когтистой над ним, пробормотала слова незнакомые, болотные — уснул Иван мертвецким сном. Привязала кикимора его к дереву рядом с Настенькой, села рядышком, план страшный готовит.

Но не зря говорят: лес своих в обиду не дает. Пришел на помощь парочке молодой сам Хозяин Леший. Как увидела его кикимора — давай прятаться в самую топь черную. Леший дунул со всей силы молодецкой — костер тот до небес поднялся, жаром полыхнул, начал болото осушать. Кикимора взвизгнула и в бегство подалась, в лес густой метнулась. Там-то её леший нагнал, корнями вековыми за ноги спутал, словно сетью поймал.
Вернулся, развязал молодых, воды ледяной с родника глубокого в ладонях горстями принес. Брызнул Иванушке в лицо, брызнул Настеньке — очнулись они, друг друга обняли крепко-накрепко.
Увидели они спасителя своего, повалились в ноги:
— Спасибо тебе, батюшка-лехой, за спасение наше!

Подошли они втроём к кикиморе, а та стоит, слезами умывается, плечи узенькие трясутся.
— Ты чего ревешь, зелень болотная? — нахмурился леший.
Говорит она, глаз вниз не поднимая:
— Заревновала я... К водяному вашему. Часто тут эта Настенька захаживать стала, красоту свою показывает, а водяной все глаз оторвать от неё не может. Вот я и порешила погубить молодую, чтоб не смотрела на чужих женихов.
Леший усмехнулся в бороду, но взгляд строгий был:
— Эх ты, глупая душа...
Иванушка с Настенькой переглянулись, да рассмеялись тихо. Простили её за любовь такую неразделенную.

Тут и водяной приплыл, тяжело дыша — интересно старому, чем шум закончился. Услышал он про чувства кикиморыны и ахнул. Живут бок о бок сто лет, а намеков никогда не было!
Стыдно стало водяному. Сорвал он самые красивые камыши, волосы свои длинные седые поправил, спину выпрямил и подошел к ней ближе. Самому-то давно нравилась хозяйка болотная, да боялся он к ней подойти, думал — откажет сгоряча. А вон оно как вышло!

Взял тогда леший на руки уставших путников — Ивана да Настеньку — и понес их прямиком через чащу к бабушкиной избе, до самого крыльца домчал. А на поляне той, где костер догорал, остались Водяной с Кикиморой. Сидят рядышком, чай пьют из старых кружек. Кикимора камыши подаренные к груди прижимает, счастливая — светится вся.
Не видел раньше лес чудес таких забавных. Засияли звезды ярче, зашумели сосны приветливо, радуясь, что закончилась история хорошо да по любви.