Сказ о жадности Святогора

Жил-был в одной карельской деревушке дед Святогор. Борода у него была длинная, до пояса, а руки корявые, что старые корни сосновые. Встал он как-то поутру, взял плетеную корзину да пошел в лес дремучий за грибами.

Ходит час, ходит другой. Солнце уже высоко поднялось, припекать стало, а под ногами у старого одна срамота попадается: то поганка бледная ножку покажет, то мухомор красным боком блеснет. Ни белого гриба, ни подосиновика. С досады аж сплюнул дед.

Смотрит впереди — пень кривой, мхом поросший. Присел Святогор дух перевести, на клюку свою оперся. Только присел — глядь, в траве муравчатой ключик лежит. Красоты невиданной! Словно из червонного золота отлит, узорами витыми покрыт, а сам теплый-теплый, будто живой. Подивился старик, хмыкнул в бороду да сунул находку в глубокий карман армяка.

Посидел еще чуток, косточки расправил, встал и дальше побрел. И тут словно наваждение нашло. Как в сказке какой! Вышел он на тропинку звериную, а перед ним грибы так и пошли стеной. Один к одному стоят: боровики крепкие, шляпки бархатные; подберезовики чистые, ножки сахарные. Ни одного червивого, ни единого гнилого. Обрадовался Святогор, запыхтел радостно. Корзина его уж полнёхонька, тяжело нести.

А глаза-то у деда завидущие стали, руки загребущие. Пошли грибы дальше — осинники да грузди ядреные. Тут жадность со старым и сыграла шутку злую. Начал он все грибы подчистую от земли рвать, сколько глаз видит. Корзину доверху набил — некуда класть. Стал по карманам своим широким распихивать, топырится армяк во все стороны. Думал-думал, ничего лучше не придумал — стянул чёботы свои тяжелые, портянки размотал и давай сырые грузди прямо в голенища пихать, утрамбовывать. Стоит посреди поляны, весь грибами увешан, ровно лешак лесной.

Уж темнеть начало в бору. Сумерки синие меж стволов поползли, сыч где-то ухнул. А дед всё никак не уймется, последнюю кучку вокруг себя собирает. Не знал старый дурень, что Леший-хозяин давно за ним следит. Ходит кругами верхними ветками, планы свои хитрые строит.

Вот пот Святогор рукой со лба вытирает, рукавом мокрым. Опустил руку — смотрит, а пальцы-то у него скрючились, корой дубовой покрылись, темнее тучи стали. К земле их тянет. Глянул на ноги — батюшки-светы! Из-под ногтей молодые корешки пробиваются, а босые ступни сами собой в зеленый мох врастают, уходят глубоко, словно две ракиты молодые. Испугался дед пуще смерти, корзинку тяжелую бросил, дернулся бежать прочь, ан нет! Прикипел намертво. Где стоял, там и стоишь.

Тут зашумели ели могучие, расступились ветки, и выходит из-за дуба мохового сам хозяин лесной. Сам в кафтане зеленом, опоясан травой сорной, вместо шапки — папоротник, а глаза горят, как два светляка болотных. Подошел к старику, усмехается. У того от страху лицо белее молока сделалось, коленки дрожат, зубы о зубы дробь выбивают.

— Не губи ты меня, страж лесной! — взмолился Святогор. — Дед я старый, глупый! Бухнулся на колени прямо на мох седой, поклоны земные бьет.

А Леший обошел его кругом, пальцем сухой сучок обломил, похлопал легонько по плечу узловатому. Спрашивает:
— Не ты ли, человече, мой ключик волшебный нынче утром подобрал? Да не от твоей ли великой жадности гибнут грибницы мои?

Признался тут дед, голову повесил. Раскаялся, слезами умывается:
— Прости, Хозяин! Бес попутал. Семья у меня большая, детишек семеро по лавкам, внучат мал-мала меньше. Все есть просят, вот разум и помутился!

Ничего не сказал Леший, только бровью черной повел. Махнул рукой — половина грибов, что дед нагреб, сама собою повыпрыгивала из карманов да сапог, взлетела над землей и обратно в землю-матушку ушла. Воткнулись в мягкий мох, как никогда и не рвали их. Стоят ровнехонько, свежие, росой умытые, будто всю жизнь там росли. Диву дается Святогор, моргает глазами старыми, поверить не может.

Встал тогда Леший, снял с шеи шнурок шелковый, протянул деду:
— Давай мою пропажу. Негоже чужое брать, особливо у лесного хозяина.

Только передал ему Святогор золотой ключик, как растворился Леший в темноте ночной. Только туман сизый остался, да в самой чаще филин захохотал раскатисто, страшно.

Понял тут дед урок суровый. Выплюнул он изо рта сухую хвоинку, вздохнул тяжко. Собрал те грибы, что дозволено было оставить, обулся кое-как, благо ноги отпустило, и поплелся домой. Шел медленно, каждый корень под ногой огибая, природу больше не зорил.

К дому затемно добрался. Разбудил детей своих да внуков малых, посадил всех перед печкой жарко натопленной. Налил всем чаю горячего с брусничным листом и рассказал историю свою страшную. Чтобы знали они: лес щедр к тому, кто с уважением идет, а чья душа жабой серой от жадности раздулась — тому в том лесу вовек дороги обратной не найти.