Точка обмана

Сквозь призму дней, где мука так ясна,
Где плачет свет, небес коснувшись кротко,
Идти- идти, предчувствиям всем вопреки,
Храня в душе лишь чистоту да крохи.
А в голове — причудливый разлад:
То холод вод, что льдом покрыты ровно,
То образ свинский, что отводит взгляд,
И путь к морали — горестный и сложный.
«Он целомудрен», — шепчет злая ложь,
Когда на лбу — отметка о грехах,
И правда жжет, как обнаженный нож,
Среди небес, застывших в тех ногах.
Джастина молвила: «Свинья!»
(Слова звучат довольно грубо).
А рядом — плоская вода,
И в ней замерзшие в ней губы.
Нарисуйте нам хрюшку,
Да с котлеткой в горсти,
Чтобы в эту игрушку
Могли мы прийти.
Яичница в сливочном масле — чисто и ясно,
Но вот «Свинкин-Корзинкин» гуляет по саду.
Ведь это, поверьте, совсем не опасно,
Когда нет нужды подчиняться разладу.
Чистая пресная вода,
Хранит ли память о начале?
Там, где замерзла навсегда
Печаль, что звезды повенчали.
Я дам тебе расчет и толк,
Простая математика сомнений:
Где целомудренный восторг
Сменяет зов иных влечений?
Невинность — хрупкий силуэт,
И свиноводство, как основа,
Где ищет истину ответ,
Скрываясь в несказанном слове.
Бей свинью! Простой приказ.
Кощунство? Нет — расчет системы.
В ночи, под лампой, в смертный час,
Мы разрешаем все дилеммы.
Целомудрен. Пылкий. Гордый.
Чистейший лоб, под ним — позор.
Мы рвем судьбу на те же морды,
Встречая истину в упор.
«Неплохо, хрюшка». Ясно. Чисто.
Математически легко.
Игра летит... и так неистово
Стекает время, как парное молоко.
Вода прозрачна и тверда.
Мораль — как лед: чиста и холодна.
Фантина в ней искала свой исток,
Но свинка вышла на лесной порог.
Честнее нет — признать простой изъян:
Любовь — лишь дым, раздутый одуванчик и бурьян.
Все ясно. Просто. Точка. Снова в бой.
Один лишь поросенок — сам с собой.
Снова тот же вопрос — через мутные стекла быта.
Сначала чистейший замысел, очерченный белым мелом,
а потом — неумолимый запах скотного двора.
Фантина оставила невинность где-то в начале пути,
между снегом и слякотью,
между молитвой и утренней кашей из чьих-то иллюзий.
Мы учимся ненавидеть поросенка,
потому что он честнее человеческой добродетели,
которая так причудливо сохнет на утреннем солнце,
как замерзшая пресная вода,
теряя свою прозрачность,
обретая геометрически верную форму пустоты.
Положите жареное мясо на холодный камень —
пусть духи кормятся тем, что было однажды жизнью.
Свечи дрожат на подставках, как последние свидетели правды.
Вся ваша философия — простая арифметика потерь:
десять дней стыда на одну минуту непорочного воспоминания.
Бей свинью! — кричит логика,
когда небо над головой становится стерильно-звездным.
Это больше, чем игра, говорят они,
застегивая пуговицы на накрахмаленных рубашках,
под которыми бьются сердца,
уставшие быть такими святыми,
что от них начинает тошнить даже самих ангелов.
Чистота — это не цвет.
Это лишь отсутствие того, что мы привыкли называть пороком,
но на деле — отсутствие самой жизни.
Юноша с целомудренным лбом и грязными мыслями
идет по лесу, где не слышно ни звука,
кроме шепота проданных надежд.
«Это кощунство», — скажет он,
глядя на свою яичницу, поджаренную на масле сливочном,
таком желтом, что кажется — это застывшее солнце,
которое тоже когда-то было чем-то иным.
Проще простого:
выбирать между кабаном с голубой ленточкой
и собственной совестью.
Выберешь кабана — будешь сыт.
Выберешь совесть — будешь мучим образом Свинкина-Корзинкина,
этого розового гения,
познавшего суть вещей куда глубже,
чем все мы, пытающиеся вычислить предел невинности.
Для того чтобы сохранить ясность,
необходимо соблюдать строгий протокол разделения:
сначала — логика чистейшей воды (холодной, неподвижной, кристаллической),
затем — прикладное свиноводство как метафора изношенной плоти.
Если чувствуете приближение кощунства —
нарисуйте хрюшку. Обязательно с домом.
И добавьте поросенка-детку, чтобы сместить акцент с экзистенциального ужаса
на банальный голод.
Математика предельно проста:
количество непорочных мгновений Фантины
всегда будет меньше суммы всех «позорных сцен» последнего десятилетия.
Это не поражение. Это просто статистика бытия.
Когда стемнеет — зажгите две свечи.
Смотрите на пламя, но помните о рыле,
которое принюхивается к краю вашей тарелки,
где стынет яичница на сливочном масле высшего качества.
— Ты опять говоришь о невинности?
Это так скучно, что даже звезды перестают мерцать.
— Нет, я говорю о цене. О кабане с голубой лентой,
которого стыдно пустить под нож,
но невозможно держать в гостиной.
— Ты просто боишься испачкать лбом свои целомудренные идеалы
о грязный загон.
Но послушай, ведь даже Свинкин-Корзинкин —
этот маленький гений корзинной архитектуры —
знает: если нельзя остаться святым,
нужно хотя бы стать полезным.
— Кощунство.
— Нет, друг мой. Просто жизнь.
Чистая, как замерзшая вода в тазу.
Беспристрастная, как утренний свет, падающий на боровье корыто.
Прими это. А потом — бей свинью.
Только делай это молча, не оскверняя тишину
вопросами о смысле мироздания.
Смысл в масле. Смысл в яичнице. Смысл в том,
чтобы дожить до утра и не сойти с ума
от собственной чистоты.
Совместно с нейросетью