Мысли о невесёлом

Заэль, здравствуй.
Сегодня дождь ненадолго отступил — редкость для нашего вечного ноября, — и я вышла прогуляться, просто чтобы посмотреть, как небо становится на полтона светлее обычного. В такие минуты голова сама начинает перебирать старое, будто дождь всё это время держал память взаперти, а стоило ему замолчать — она хлынула наружу.
Я вспомнила деревню Большая Мысль. Дедушка с бабушкой объездили когда-то всю Рыданию — покупали дом, обживались, снова снимались с места, — а под конец вернулись туда, откуда сами были родом. Я приезжала к ним по выходным, помогала по хозяйству, ночевала на печи. У нас, ты знаешь, настоящей зимы не бывает — стрелки календаря застыли на ноябре, — но иногда, когда дождь становился особенно злым и капли будто вот-вот заледенеют на лету, мы в шутку говорили: пришла зима. И в такую «зиму» хорошо было лежать на горячей печи и слушать, как ветер воет в трубе.
Тогда мне впервые пришла в голову мысль, от которой стало не по себе: а что, если кто-то из них однажды уйдёт? Все были живы, все были рядом, но эта мысль будто пряталась в углу комнаты и ждала своего часа.
Дождалась она в среду. Приехала соседка из Большой Мысли — сказала, что бабушки не стало. А я ведь была у них накануне, привезла столичную газету с программой «Тытупа» на неделю, ехала обратно на нашей громыхающей электричке — знаешь, той самой, что дымит и стучит колёсами, — и бабушка, как всегда, вышла проводить меня до края поля, где сеяли то пшеницу, то подсолнухи. Обернулась я, а она стоит и машет рукой. Она всегда так делала. Только я не знала тогда, что это — в последний раз. Никогда не знаешь заранее, какой раз окажется последним.
Дедушка остался один, и деревня стала к нему недоброй: обрезали провода, увели воду из колодца — рыбоводы спустили пруд ради удобного улова, — и он ходил за питьевой водой за версту. Тогда я сказала: хватит, пусть переезжает к нам. Он пожил немного и всё равно вернулся в Большую Мысль, только выбрал дом совсем разрушенный, и мы годами латали его, поднимали забор из ничего. А потом всё же снова забрали дедушку в город — и тот дом, который мы столько подымали, взяли под слом. Когда я приехала туда спустя годы, входа было уже не найти — всё заросло травой и кустарником. Природа, Заэль, она своё всегда забирает обратно.
Дедушка пережил бабушку лет на восемь. Под конец он угасал тяжело — сидел на диване трое суток, сердце ещё билось, а сам он был уже где-то не здесь. Такую смерть трудно назвать быстрой и лёгкой.
Потом не стало отца. Мы тогда жили в чужой стране, у тётки, и однажды вечером он попросил размять ему спину, как будто ломило её. У него часто бывало так - то одно болит, то другое  — ничего не предвещало. А назавтра я весь день не могла до него дозвониться, пришла домой — тишина за дверью. Пришлось лезть через соседский балкон. Он лежал так тихо, будто просто уснул, укрывшись пледом, сложив руки на груди. С его смертью я поняла, что мне больше нечего делать в той стране, и вернулась домой, в Слёзенгард, оборвав все нити разом. Что сейчас с тёткой и жива ли она вообще - мне честно говоря абсолютно всё равно. Я давно вычеркнула её из своей жизни. Как и бывшего брата - которого давно не считаю братом, но это уже отдельная, ещё более мрачная история.
А потом пришёл слезит — та самая болезнь из Ата-Плаги, о которой я тебе уже рассказывала. Мама, кажется, так до конца от него и не отошла. Стала падать, теряться, забывать простые вещи. Говорила иногда: хочу умереть. Я уговаривала её жить, отвлекаться, но она будто уже смотрела куда-то в другую сторону. К концу мы обменивались одним-двумя словами за целый день. А потом — три дня в больнице, и её не стало.
Знаешь, что странно, Заэль? Самой острой почему-то оказалась именно первая потеря — бабушкина. Наверное, потому что была первой. А смерть, которая приходит медленно, на глазах, — она горе перемешивает с усталостью, и когда всё кончается, в этом есть почти облегчение: человеку больше не больно.
И была ещё одна потеря, не по крови, но не менее близкая — моя подруга по переписке, тоже поэт, с которой я годами делилась стихами на Слёзы.реву. Мне написал её муж всего в несколько строк. Я тогда плакала не меньше, чем по родным, — будто у меня отрезали часть меня самой.
Прости, что пишу тебе сегодня о таком невесёлом. Просто хочу, пока помню, оставить это хотя бы в письме — вдруг однажды сама забуду, а ворон-почтальон донесёт до тебя то, что должно было остаться. Расскажи, как ты там, в своём замке Иф. Может, у тебя найдётся что-то полегче, чем у меня сегодня вспомнилось и написалось. Всё также твоя Янета.