Тишина, что согрела

Ночь легла на поля, как молитва,
и звезда в небесах замерла.
Я стоял, задыхаясь от ритма,
что мне жизнь, как цепь, принесла.

Небо — бархат, прошитый огнями,
где вопросы застыли толпой.
Я в ответах запутался с нами —
кто я, где я, зачем я такой?

Ветер гладил усталое тело,
но не согрел, а лишь холодил.
Я становился прозрачнее мела
и почти ничего не просил.

Огоньки деревни — как свечи,
что погасли, не вспыхнув в ночи.
И я понял: ответы — не вечны,
лишь саван синей тишины.

Шаг — и башня взметнулась пред взглядом,
как скелет, что забыли зарыть.
Рука легла. Сталь сжала ладонь,
но разве ладонью удержишь ты мир?

Здесь стоял я, искал я опору,
в металле, в земле, в тишине.
Но корни башни знали, что скоро
пойму я: опора только во мне.

И пошёл я, спотыкаясь о ветки,
что как кости лежали в пыли.
Собрал их. И спичку — для метки,
чтоб огонь в этой мгле развели.

Костёр разгорался не сразу,
тени ползли, как старые сны.
Пламя билось, искало мой разум,
выжигало остатки вины.

Оно таяло и оживало,
как душа на краю бытия.
И чем тише оно догорало,
тем яснее был голос: «Не зря».

Я глядел в этот танец угасший,
в отраженье своё без лица.
И понял: я больше не страшен
себе. И не жду я уже мудреца.

Тишина стала мне одеялом,
ночь — колыбелью для долгих дорог.
Я устал. Я устал. Я усталым
не был так никогда, как сейчас.

Но когда я ушёл в эту темень,
я не взял ничего, кроме тьмы.
Лишь в груди, где жила моя тяжесть,
затеплился уголёк без зимы.

И пусть не найду я ответа,
и пусть не согреет никто —
я несу в себе искру из света,
что для себя я разжёг.
И это — моё.