Телепатия

1. Она

Тепло держится ровно до той черты, когда солнце, коснувшись линии горизонта, перестаёт быть солнцем и становится просто источником уходящего света. Я это знаю. Оно садится рано, оставляя после себя не сумерки, а нечто мокрое, серое, похожее на растворённый в воде цемент. Небо не становится чёрным — оно становится пеплом. Буквально. Как будто день не угас, а сгорел дотла, и теперь эта взвесь оседает на стеклах. Ты уходишь вместе с этим закатом — механически, как будто так надо, потому что так заведено. Я остаюсь. Лежу на левом боку, всегда на левом, хотя врачи говорят, что вредно, ворочаюсь, слушая, как пружины матраса издают тот самый звук, который мы привыкли называть скрипом. И думаю: где та обязательная, по всем законам жанра, страсть, которая должна прилипать к коже, как пот? Её нет. Ты греешь другую — это факт, не требующий доказательств. А я смотрю на пятно на обоях. Оно имеет форму материка, если этот материк — Австралия, только перевёрнутая. Прошлой весной, когда шли дожди, протекла крыша. Ты тогда сказал: «Вызову мастера». Не вызвал. Я могла бы вызвать сама, но не стала — потому что это был бы акт предательства по отношению к твоей лени.

Мёрзнуть — удел святых или дураков. Я не отношу себя ни к тем, ни к другим. Поэтому я решила. Нет, не из мести. Месть требует энергии, которой у меня нет. Из страха. Самого низменного, животного страха: если я ещё раз, закутавшись в это одеяло, кстати, оно синтетическое и колется, увижу, как моё дыхание превращается в пар, я перестану верить не то что в солнце — я перестану верить в то, что завтра наступит.

2. Он

Ты — вздох. Тот самый, который застревает где-то между рёбер, когда пытаешься застегнуть тесную рубашку. А ночь — это она. И это не просто женщина. Определение «женщина» слишком плоско для того, что происходит, когда гаснет свет. Скорее, это дырка. Не метафора, а именно физическое ощущение провала в реальности, как будто пол внезапно уходит из-под ног. Днём я читаю тебе свои стихи. Ты киваешь, поправляя прядь волос, и я вижу, что ты не слышишь ни слова — ты смотришь на мои губы и думаешь о том, что я скажу дальше, а не о том, что я сказал. Ночью я становлюсь дикарём. Не поэтом, не мужем, не соседом — а самцом, у которого вместо мыслей — инстинкты. И только с ней, с той, другой, мне не нужно врать про небо и пепел. Ей хватает настоящего пепла — от сигареты, которую она стряхивает прямо на пол. И слава богу. Потому что если бы ей понадобились метафоры, пришлось бы объяснять, что метафора — это когда ты пьёшь коньяк, смотришь на рябь на воде и выдаёшь это за лунную дорожку.

Ты — зеркало. Я смотрю в него и ловлю себя на мысли, которая возникает помимо воли: «Неужели я так выгляжу? Неужели это моё лицо?» Она — колодец. В нём нет отражения. Там только темнота и запах сырости, от которого кружится голова. Завтра я совру про спортзал. Или про командировку. Ты кивнёшь. У тебя это получается особенно фальшиво — ты притворяешься, что веришь, и мы оба знаем, что это игра. Я буду молча считать капли дождя на стекле, потому что в этом городе всегда идёт дождь, и вспоминать, как её ногти впивались в кожу. Не больно, а именно ощутимо — как напоминание о том, что я ещё жив.

3. Она

Я устала быть твоим фоном. Тем самым размытым пятном на заднем плане, без которого картина кажется пустой, но на которое никто не смотрит. Ты пишешь стихи о вечности, ага. Но меня в этой вечности нет — есть рифма, есть размер, есть красивое слово «муза». Ты говоришь о небе, а смотришь на её ноги. Ты называешь меня музой, а просыпаешься с этой фитнес-тренершей. Я не хочу быть дневником из обрывков. Это звучит пафосно, но на деле означает, что тебе нужны только мои обрывки — мой голос, моя реакция, моё молчание. Я хочу быть целой. Хотя бы попробовать. Поэтому — чао-какао, поэт. И не надо драматических пауз. Я закрываю дверь не громко, а тихо — так, чтобы ты не сразу понял, что меня нет.

4. Он

Та, что взрывала скуку, как фейерверк, теперь машет юбкой для другого. Успокаиваю себя тем, что он не лучше. Просто его кошелёк — как плотина, которую прорвало. Она глотает его банкноты, и это даже забавно — она всегда говорила, что деньги не пахнут, а теперь она улыбается этому запаху. Странно, но стихи больше не рождаются. Совсем. Я открываю блокнот, смотрю на чистую страницу и понимаю: писать не о чем. Может быть, потому что их, кроме тебя, некому оценить? Ты хотя бы делала вид, что понимаешь. Слышал, ты завела жеребца. Молодого, зелёного. Пашет? Не знаю и знать не хочу. Но если вдруг захочешь вернуться... Понимаешь, мне ведь даже не с кем поругаться. А когда человек уходит — начинаешь ценить даже его раздражение.

Скучно. До зубного скрежета.

5. Она

Вчерашний студент ворвался, как сквозняк. Я даже не поняла сначала — просто дверь открылась, и он был там, с мокрыми волосами, опять дождь, и папкой в руках. Его возраст — это щель. Именно щель, не пропасть. В неё я заглядываю, как в замочную скважину, пытаясь разглядеть себя двадцатилетнюю. И вижу только темноту. Неловко? Да. Неловко — когда он, ещё пахнущий библиотекой, касается моей руки, и я чувствую, как он старается не смотреть на морщины под глазами, хотя я их уже давно не прячу. Но разве не в этом соль? Эта дрожь от диссонанса, когда его губы прикасаются к шее, которая знает всё о кремах, о времени, о смерти.

Он — эксперимент. Сначала это был просто жест. Камень, брошенный в колодец, чтобы услышать эхо. Потом — опьянение. От того, что время, кажется, на мгновение замерло, обманутое моим разгулявшимся телом. Но я знаю, что это обман. Он восхищается моей загадочностью, даже не подозревая, что загадка — банальна. Я уже не та, кто верит в вечность, но ещё не та, кто согласен на одиночество.

P.S. Стихи завяли? Странно. Мне казалось, боль — лучший катализатор. Значит, боль была ненастоящей. Или не так сильно саднит?

P.P.S. Не жди меня. Это не просьба. Это констатация.

6. Она

Мы снова вместе. Три недели. Время — это смешная штука. Оно не течёт, оно смешивается, как краски в стакане с водой, которые в итоге дают одинаковую грязную муть. Я проснулась рядом с тобой, а не со студентом. Как так вышло — не помню. Наша постель потеплела. Правда, надолго ли — неизвестно, и мы оба делаем вид, что не думаем об этом.

Студента я отпустила. Сама. Он был хорош. Слишком молод, чтобы видеть во мне что-то, кроме своих фантазий.

Ты опять начал писать. Странно, но в новых стихах даже появилась страсть. Но мне кажется, что рифмы ты подсматриваешь в окно, когда я на кухне варю кофе. Каждое утро мы сидим на террасе, ты с блокнотом, я с чашкой. И каждое утро ты смотришь не на меня, а на нашу новую соседку. Короткая стрижка, обтягивающие лосины, смех — громкий, как будто она приглашает весь двор. И всем своим видом она говорит: «Ну давай, я не кусаюсь». Болонка тычется носом в нашу калитку, нюхает. Наверное, чует крошки нашего прошлого. А ты говоришь: «Нам бы тоже надо завести такую». Я молчу. Потом, смакуя каждую букву, спрашиваю: «Сучку?». Ты не понимаешь подвоха, киваешь. Ты — в будущем, где соседка станет твоей музой. Я — в прошлом, где студент скачет по полю моего бесстыдства. А между нами — сквер, где болонка метит кусты, и мокрые листья прилипают к асфальту. Опять.

7. Он

Соседка свежа. Хотя ты скажешь, что слово «свежа» — это про продукты из гастронома.

Я стою у кухонного окна, смотрю, как она нагибается за поводком. Ты в это время наливаешь себе кофе. Я чувствую твой взгляд на своей спине — ты смотришь не на неё, ты смотришь на меня. На то, как я смотрю.

Встречаться у неё — опрометчиво.

Если завтра я скажу про командировку, ты кивнёшь. Ты всегда киваешь, когда я вру. И от этого твоего кивка у меня сводит скулы.

Выходить на улицу в этот серый свет не хочется. Хочется просто стоять у окна и не врать.

Хотя бы минуту.