Глухая вуаль

Я бы вам рассказала, да меня не спросили, 
как порою предавали даже те, кто любили, 
как в ночи телефон вырастал до луны, 
и в ответ тишина, и пустые слова, как штрихи у стены. 
Вас бесит, что я не ломаюсь, а вам улыбаюсь, 
что я падала в пропасть — и снова взлетаю, не каясь, 
что я раны скрываю под ярким своим пальто, 
и сквозь трещины сердца прорастает добро.

Но слез моих горьких никто не узнает,
Я маской накрою немую печаль.
Никто никогда мою боль не разгадает,
Укрыв её в дымку, в глухую вуаль.
Но слез моих горьких никто не узнает,
Я маской накрою немую печаль.
Никто никогда мою боль не разгадает,
Укрыв её в дымку, в глухую вуаль.

Только я не сдавалась — я сквозь слёзы смеялась, 
по осколкам мечты босиком пробиралась, 
и, чтоб там ни случалось, среди шума, огней и огня 
я СОБОЙ оставалась — а не чьей-то тенью, не чьим-то «нельзя». 
Это общество судит по маскам, по лентам, по позам, 
по чужим разговорам, по сплетням и розам в морозы, 
а я верю в другое: в руку помощи, в взгляд, 
в то, как люди, устав, всё равно друг за друга стоят. 

Но слез моих горьких никто не узнает,
Я маской накрою немую печаль.
Никто никогда мою боль не разгадает,
Укрыв её в дымку, в глухую вуаль.
Но слез моих горьких никто не узнает,
Я маской накрою немую печаль.
Никто никогда мою боль не разгадает,
Укрыв её в дымку, в глухую вуаль.

Я живу, как умею, и люблю это право дышать, 
спотыкаться, меняться, ошибаться и снова мечтать. 
Если мир смотрит строго — он просто давно устал, 
пусть он видит: бывает, что смехом лечат металл. 

Но слез моих горьких никто не узнает,
Я маской накрою немую печаль.
Никто никогда мою боль не разгадает,
Укрыв её в дымку, в глухую вуаль.
Но слез моих горьких никто не узнает,
Я маской накрою немую печаль.
Никто никогда мою боль не разгадает,
Укрыв её в дымку, в глухую вуаль.