Ночной кошмар

Я знаю этот стук: не сердце —
старая кинопленка зажевала кадр.
Кошмар не снится. Он проступает,
как пятно сырости сквозь побелку.
Снова — её лицо, вернее, то,
что было до лица: разверстый овал,
в котором крик застыл не звуком —
формой: как трещина в гипсе,
как буква «О», которой нет в алфавите боли.

Я не помню, что случилось. Помню только,
как моя тень отделилась и стала
наблюдателем у двери. Она смотрела,
как я пытаюсь собрать её зрачки,
раскатившиеся по полу, будто ртуть.
Ты думаешь, я тогда закричал?
Я научился превращать крик в глоток —
и глотал, пока гортань не стала
слепком её безмолвия.

Теперь, когда оно возвращается
всегда одной и той же картиной,
я больше не борюсь. Я сажусь
напротив, как реставратор перед холстом,
и медленно, кисточкой из собственных нервов,
закрашиваю её рот. Мазок за мазком —
не чтобы стереть, но чтоб увидеть границу:
где кончился её ужас, где начался мой,
и чей теперь этот старый кошмар,
сотканный из общей ткани —
как платье, которое мы носим вдвоём.

И когда проступит снова (а это будет),
я встречу его не борцом — портным,
подшивающим край, чтоб не сыпался ворох
непрожитых дней. Ведь я теперь знаю:
кошмар — это шов, которым меня
пришили к миру, где кто-то кричит.
И я не проснусь. Я буду стежок за стежком
распускать эту нить, пока не останется
только свет —
из окон, которых не было в той картине.