Предбанник

У смерти запах хлорки и рогожи,
и пар такой, что не видать лица.
Я на дощатом мокром полу ожил
и жду не то гонца, не то отца,
не то себя — ошпаренного, злого,
с венком из листьев на пустой башке.
И тишина гудит: «Ещё не всё готово.
Ты обещал сарай чинить во вторник,
не выдрал сорняки на потолке,
не дописал...»

Смерть входит, дверью хлопнув,
и молча стелет простыню на лавке.
У смерти фартук в мокрых петухах,
у смерти нет ужасных глаз — булавки
в подушечке на сморщенных губах
торчат, как память обо всех, кто выл,
кто звал, кто торговался, кто просил
ещё минуту, час, глоток, рассвет...
Ей скучно. У неё иных нет дел.

Она глядит на циферблат запястья,
где вместо стрелок — синий огонёк,
и говорит: «Собрался? Через час я
зайду опять. Ты только поперёк
себя не ложься. Если не закончил,
не вой, не унижайся, не юли.
Допинывай сарай. К восьми, не позже.
Стучи, когда отмоешься с земли».

И выходит, оставив мыло, щётку
и пару шайек с ледяной водой.
А я сижу и думаю про водку,
про тот сарай, про почерк молодой,
которым первое письмо писал,
про сорняки, просыпанные в чашку...
Смерть не страшна, когда даёт отмашку
и назначает время. Страшен зал
ожидания, где веники шуршат
и п;рятся без лиц чужие души.

Но я встаю. Я не окончил. Слушай,
мой предбанник, мой стылый хвойный ад:
я буду мыться долго, до костей,
до скрипа, до прозрачности, до треска,
и вплету в веник сорванный репей,
и выпарю из тела всё, что веско,
что тянет книзу: страх, дурную кровь,
долги, обиды, жалость и любовь,
которая боялась быть смешно;й.

Я выйду в дверь, где значится «Предбанник»,
уже сухим, распаренным, сквозным.
Пусть смерть стучит в пустой дощатый ящик,
пусть ищет, где неполнота и брак.
Я — пар. Я вылетел в трубу и дальше,
я занят. Я не кончился никак.