Храм смерти. адам нарушевич

Даниил Лазько

ХРАМ СМЕРТИ
Из Адама Нарушевича
(у автора — «с французского», 1771)

Русский стихотворный перевод
Туапсе · 22 июля 2026

ХРАМ СМЕРТИ
В пустынях ледяных, где полднем, еле тлея,
Чуть светит солнца огнь, от стужи цепенея,
Средь мёртвых вод лежит угрюмый остров там,
Куда заказан путь живящим небесам.

На чёрных елях вопль пуская свой суровый,
Гнездятся с вороньём унылы, злобны совы;
Земля отравных трав одних приносит плод,
И косная зима царит весь круглый год.

Под тысячью могил гнилая кость теснится,
Из тысячи ключей рек тысяча струится,
Кровава, тел влача громады с чёрным льдом,
И, ропота взамен, шлёт стон глухой кругом.

Под срывом острых скал, из первенцев натуры,
Иссечен встал чертог округлыя фигуры:
Ворот четыре в нём — так судьбы изрекли —
Чеканной меди все, на все концы земли.

Одни глядят в закат, другие — ко восходу,
Те — к муринам лицом, а те — к лапонску роду.
Туда под равный суд все сущие идут:
И гордые цари, и подлы смерды тут;

Идут и стар и млад, не ведая различья,
Блестит ли митрой кто, сермяжны ль их обличья.
В притворе, ржавый меч держа, бледны, стоят
Отчаянье, Печаль, Боль, Старость, Хворей ряд.

Все в крепе гробовом, и стены им повиты;
Верхи от смоляных огней в дыму сокрыты.
Всё сверху вниз — во тьме; и в оной мгле, в пыли,
Тускнеет, мнится, огнь надгробный, как вдали.

В средине тень: под ней — железный стул; слепая,
Без разума, сидит, на заступ налегая.
Смерть — имя ей: и всё, что на земле живёт,
Нещадно бьёт и всё во гроб она суёт.


Оригинал.
(Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформ)

KOSCIOL SMIERCI
Adam Naruszewicz · oryginal (bez znakow diakrytycznych)
W zjetych lodem pustyniach, gdzie ledwo wsrzododnia
Mdlejacym blysnie ogniem sloneczna pochodnia;
Lezy wysep na martwym jeziorze posepny,
Ozywiajacym nieba duchom niedostepny.
Tam na czarnych puszczajac jodlach wrzaski srogie,
Wija gniazda z wronami sowy smutnowrogie:
Ziemia rodzi szkodnego pelne ziola soku,
Gnusna zima zajmuje wszystkie czesci roku.
Tysiac mogil po polach zgnile kosci tloczy,
Z tysiaca zrzodel krwawych tysiac rzek sie toczy;
Ktore wlekac z kra czarna cial zbutwiale stosy,
Jeczace, miasto szumu, wydawaja glosy.
Pod przerwa ostrej skaly z pierwiastkow natury
Stoi gmach wykowany okraglej figury:
Cztery ma, bo tak chcialy losy nieprzebyte,
Bramy, na cztery swiata czesci, z miedzi ryte.
Jedna patrzy na zachod, druga w wschodnie strony,
Ta na sniade Murzyny, owa na Lapony.
Tam pod rownemi prawy, cokolwiek na swiecie
Zyje, ida krolowie i nikczemni kmiecie.
Ida mlodzi i starzy bez zadnego braku,
Czy kto mitra polyska, czy chodzi w paklaku;
W kruchcie stoja, trzymajac kordy rdza przejadle,
Smutki, rozpacz, bol, starosc, choroby wybladle.
Wszystkie w kirach okropnych; kirem gmach wybity;
Od smolanych pochodni zakopcone szczyty.
Pelno cmy z wierzchu na dol; ze w owej kurzawie
Tepiec ognie pogrzebne zdawaja sie prawie.
W posrzodku siedzi mara na zelaznym zydlu;
Bez slepiow, bez rozumu, wsparszy sie na rydlu.
Smierc jej imie: cokolwiek na ziemi oddycha,
Wszystko bije okrutnie i do grobu wpycha.

Примечание переводчика
Оригинал — польский тринадцатисложник (7 + 6) с парной рифмовкой, стандартный «высокий» размер XVIII века. Русским функциональным эквивалентом той же эпохи служит шестистопный ямб (александрийский стих) с парной рифмовкой, правильным чередованием мужских и женских двустиший и цезурой после шестого слога. Эти метрические константы выдержаны во всех тридцати двух стихах.
Восстановлено строфическое членение оригинала: восемь замкнутых катренов вместо сплошного массива. Это не оформление, а авторская композиция — межстрофные сцепления Нарушевича (Bramy ; Jedna patrzy, choroby ; Wszystkie) снова работают через границу строф.
Сохранено: тройная анафора tysiac (стихи 9–10); зеркало исходной рифмы natury / figury ; «натуры / фигуры»; кровь острова (krwawych, стих 10), перенесённая на подлежащее — «Кровава, тел влача громады»; бледность аллегорических фигур (wybladle ; «бледны»); множественность choroby («Хворей ряд»); гипербатон подлинника (cial zbutwiale stosy отражён инверсией «тел… громады»); намеренное снижение регистра в финале (zydel / rydel / wpycha ; «стул / заступ / суёт»); архаический словарь эпохи (мурины, лапонский, сермяга, заступ, «округлыя фигуры», «чеканной меди все»).
Невосполнимые потери, названные честно: zywiacym nieba duchom свёрнуто в метонимию «живящим небесам» (духи исчезли); zdawaja sie prawie передано частично — кажимость несёт «мнится», приблизительность «prawie» распределена в «как вдали»; oddycha ослаблено до «живёт»; kordy (род тесака) обобщены до «меча»; sniade при муринах (смуглость) не встаёт в полустишие — «лицом» остаётся вынужденной заменой; zbutwiale («истлевших») поглощено соседней «гнилой костью»; ognie в стихе 28 сведено к собирательному «огнь»; okropnych ; «гробовом» (страшный ; погребальный); po polach и анафорическое Tam (стих 5) опущены.
Защищаемые решения (зоны переводческого выбора, не дефекты): «во гроб она суёт» точно воспроизводит батос оригинала — Смерть не на троне, а на табурете, не со скипетром, а с заступом, и она именно wpycha, впихивает; столкновение церковнославянского «во гроб» с просторечным «суёт» и составляет жуть концовки. Инверсия «Кровава, тел влача громады» сохраняет гипербатон, конститутивный для слога Нарушевича, ценой гладкости современной нормы. В обоих случаях верность подлиннику предпочтена сглаживанию.

Литературный анализ
«Храм Смерти» Адама Нарушевича (1733–1796) — одно из самых мрачных стихотворений польского Просвещения, вещь, в которой рационалистический век заглядывает в собственную изнанку. Помета «с французского» отсылает к барочной аллегорической традиции «Храма Смерти», восходящей к поэме Филиппа Абера начала XVII века; Нарушевич, однако, не переводит, а перекладывает и уплотняет, превращая галантно-моралистическую эмблему в почти физиологический пейзаж тлена.
Композиция строго центростремительна. Восемь катренов ведут читателя от периферии к средоточию, как концентрические круги: сначала — арктическая пустыня, где солнце «еле тлеет»; затем — мёртвый остров с совами и вороньём; далее — кровавая гидрография гниющих рек; и лишь потом, пройдя четверо медных врат на четыре стороны света, читатель входит внутрь храма — к притвору с аллегориями Отчаянья и Хвори — и наконец видит в средоточии саму Смерть на железном табурете. Движение от космического холода к единственной сидящей фигуре и есть смысловой стержень: вся вселенная стихотворения оказывается лишь преддверием этого табурета.
Эстетика подлинника — предметная. Нарушевич почти нигде не называет чувство прямо; ужас несут вещи и числа. Отсюда тройная анафора tysiac — «тысяча могил», «тысяча ключей», «тысяча рек», — обращающая скорбь в арифметику, в неисчислимость. Отсюда же демонстративное снижение финала: величайшая из сил сидит не на престоле, а на zydel — табурете, — опираясь на rydel, заступ могильщика. Рифма «табурет / заступ» — сознательный батос: Смерть лишена всякого барочного величия, она буднична и оттого страшнее.
Задача перевода состояла не в пересказе образов, а в переносе этой предметности и этого регистрового слома в русский стих того же века. Отсюда выбор александрийского шестистопника с парной рифмой — русского эквивалента польского тринадцатисложника — и последовательная архаизация словаря: «мурины» и «лапоны» вместо нейтральных «эфиопов» и «лапландцев», «сермяга» против «митры», «округлыя фигуры» с усечённым церковнославянским окончанием. Эти формы не украшение, а способ поместить текст в его собственную эпоху: перевод стремится звучать так, как звучал бы русский Нарушевич, современник Державина.
Ключевые переводческие решения подчинены единому принципу — сохранять предметное и защищать авторский регистр даже там, где современный вкус предпочёл бы гладкость. Инверсия «Кровава, тел влача громады» удерживает гипербатон подлинника; грубое «во гроб она суёт» удерживает его батос. Там, где потеря неизбежна — исчезнувшие «оживляющие духи небес», ослабленное «дышит», обобщённый «меч» вместо тесака-корда, — она названа прямо, а не скрыта: честность перед оригиналом здесь важнее иллюзии полной эквивалентности. В итоге русский «Храм Смерти» стремится быть не копией, а тем же зданием, выстроенным из русского камня XVIII века — с теми же четырьмя вратами и той же сидящей фигурой в средоточии.

Историко-литературная справка
Адам Тадеуш Нарушевич (1733–1796) — поэт, историк и епископ, один из центральных деятелей польского Просвещения эпохи Станислава Августа Понятовского. Иезуит по образованию, он соединял классицистическую выучку с новой, светской ясностью мысли; как историк оставил многотомную «Историю польского народа». В поэзии Нарушевич — мастер оды, сатиры и философской лирики, во многом определивший «высокий слог» польского XVIII века.
«Kosciol Smierci» напечатан в четвёртой книге лириков собрания «Wybor poezyj» (1771); в оригинальной публикации стихотворение снабжено пометой «Z francuskiego» — «с французского». За этой пометой стоит долгая европейская традиция аллегорического «Храма Смерти»; ближайший её исток — французская поэма «Le Temple de la Mort» Филиппа Абера (Philippe Habert, ок. 1633), многократно переиздававшаяся и служившая образцом для подражаний по всей Европе. Нарушевич, однако, работает свободно: он не столько переводит французский источник, сколько создаёт на его канве самостоятельное произведение, усиливая натуралистическую образность тлена и придавая аллегории отчётливо северный, «сарматский» колорит — арктические пустыни, мурины и лапоны на медных вратах, зима во весь год.
Настоящий русский перевод следует польскому тексту по изданию Wikisource (pl.wikisource.org). Оригинал приводится в латинской графике без диакритических знаков — в форме, гарантированно читаемой при любой кодировке; строфическое членение на восемь катренов восстановлено согласно композиции подлинника.