ДекамеронЪ. День второй. Новелла девятая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ВТОРОЙ.

НОВЕЛЛА ДЕВЯТАЯ

Краткое содержание новеллы:

Бернабо из Генуи, обманутый Амброджо, теряет свое состояние и велит убить свою невинную жену. Она спасается и в мужском платье служит у султана; встретив обманщика, она направляет Бернабо в Александрию, где обманщик наказан, а она, снова облачась в женское платье, разбогатев, возвращается с мужем в Геную.

Примечания:

*Каньтель (авт. напис.) — канитель, золотая нить.
*Современное название — Акко, или Акка. Город в Западной Галилее (Израиль), на берегу Средиземного моря.
*Сорочинскими купцами в старину называли сарацинских, арабских, купцов.
*Мартим (стилизация под Мартин), (в итальянской форме —Martino) — распространённое в Европе имя латинского происхождения (от Martius — «посвящённый Марсу», богу войны); Это не вычурное имя, а вполне бытовое для того времени: так могли звать и отважного парня, который «к чёрту на рога полезет», и купца, и ученика мастера.
*Манкировать (от франц. manquer) — небрежно относиться к чему либо, пренебрегать чем либо; в устаревшем употреблении.
*Штробас (от нем. Strohbass — „соломенный бас“) — вокальный регистр; низкий, «шероховатый» звук, возникающий, когда голосовые связки вибрируют свободно и почти не напряжены.
*Слово „жид“ в тексте несёт историко-бытовую нагрузку: в ряде источников прошлых веков так называли купцов и менял. Автор осознаёт чувствительность термина и просит учитывать его сугубо функциональный смысл в данном фрагменте.
*Мщи (сокр.авт.) — мощи.

Счастливый был конец у трепетной новеллы,
И каждый, кто внимал, остался ему рад.
Все дамы до одной вздыхали по Гвальтьери,
Сочувствуя ему, прошедшему чрез ад.
Элиза, рассказав, исполнила задание,
И Филомена, встав, сказала дамам речь.
Как стройный кипарис, столь милое создание,
Стояла во весь рост, готовая увлечь:

— Как королева, я сдержу монаршье слово,
Что Дионео здесь давала перед тем.
И раз уж нас теперь осталось только двое,
Я прежде расскажу, а он уже за тем.
В народе говорят, что хитростный обманщик
Обманутому им под ноги попадёт.
То трудно подтвердить, но есть один нюансик,
Который как пример той сказке подойдёт.

Чтоб показать, друзья, в чём суть того нюанса,
Я расскажу сейчас историю одну,
В которой докажу как врун один напрасно
Другого обманул и, – тот воздал ему.
И, дамы, будет вам, полезно ту послушать,
Чтоб вовремя суметь отречься от лгунов,
Которые легко наивным шепчут в уши;
Гоните от себя беспутных шептунов!

В Париже собрались купеческие люди,
Они все итальянцы – у каждого товар.
Поужинав сполна, с бургундским красным, судя,
О жёнушках своих затеяли базар.
Сказал один, шутя: «Пока я ем здесь с вами,
Не знаю, как моя, что делает сейчас?
Но, коли встречу здесь красотку с буферами,
Забуду о жене в утехи сладкий час».

Другой сказал: «А я, проделываю гаже,
Особенно когда представлю на себе
Финты моей жены, которая всё так же
Проделает со мной – с другим наедине.
Мы будем делать так, как делают другие:
Насколько в стену ту лягнёт тупой осёл,
Настолько же ему покажутся больными
Отдачи те пинки, что сам и произвёл».

И третий же пришёл к такому заключению,
Что жёны их одни не станут горевать,
Найдут себе мужчин к ночному приключенью,
Н время зря они не станут убивать.
И только лишь один – Бернардо Ломеллино,
Из Генуи купец, противно возразил,
Сказав, что у него от Господа, вестимо,
Честивая жена, Господь, мол наградил.

Мудра не по годам, легка и не строптива,
Красива, как журавль, и стройная, как выпь.
В Италии таких не сыщешь терпеливых,
Дождётся та его, другому уж не быть.
Затем он похвалил жену за то, что может
Держаться та верхом и гнать во весь опор.
Читать, писать, считать, козой летать, возможно,
А главное она не любит сильный пол.

И клятвенно сказал, что нет её честнее,
Не будь его с ней год, а может десять лет,
Та будет верно ждать, и что всего важнее,
Не взглянет на мужчин, как будто их и нет.
Был там один купец по имени Амброджо,
Который при хвале Бернабо той жене,
Стал громко хохотать, насколько то возможно,
И, издеваясь так, спросил, навеселе…

Не император ли ему дал эту льготу,
Иметь приоритет пред обществом мужчин.
Бернабо отвечал, не он, и слава богу,
Господь ту даровал и я согласен с Ним.
Амброджо наседал: «Я, брат, не сомневаюсь,
Что всё, что ты сказал, суть так оно и есть,
Но всё ли ты учёл, на женщин полагаясь,
И знаешь ль так жену, как хвалишь её здесь?

Не думаешь же ты, что мы, своих ругая,
Болтали просто так, для красного словца?
И жён своих зазря так просто оболгали,
Что те с твоей женой из разного сырца?
Нет, брат, сырье одно, слепил их Бог такими,
Им мало одного – давай им двадцать два.
Нутро у них одно, из воска то лепили:
Заметив бугая, вмиг тают, как свеча.

Мужчина, как козёл – не может воздержаться,
Козлиху увидав, добьётся своего.
Вопрос стоит лишь в том, как долго уклоняться
Захочет та самцу, дразня собой его.
Чтоб взять её, самец пойдёт на ухищренья,
Подарки посулит, попросит хорошо.
В азарте за мечтой, под чувством вожделенья,
Получит тысячу раз в объятия её.

Неужели ты считал, что женщина способна,
Сгорая изнутри, от лести устоять?
Ведясь на комплимент, она момент удобный
Всегда себе найдёт, чтоб ближе ему стать.
Ты сам же говоришь – жена твоя живая,
Из плоти и костей, как наши, состоит.
Не может у неё природа быть другая,
Под зовом плоти та едва ли устоит.

Возможно, что она, являясь дамой чести,
Но, уступая всем желаниям своим,
Отложит на потом, подверженная лести,
И совесть ту, и честь, отдавшись в неге им.
Не можешь отрицать, так рьяно защищая,
Жену свою ты, брат, что та им устоит.
Быть может, разве что, секрет какой ты знаешь?
Так с нами поделись, иль честь тебе претит?»

Бернабо отвечал: «Я, знаешь, не философ,
Отвечу как купец, и вот что я скажу, —
Нахмурив брови тот, сверлил Амброджо косо, —
Ты говоришь о тех, чьё рыло уж в пуху.
И нет у них стыда, к тому же, неразумны,
Разумная жена, не выдаст им себя.
Желания её и совесть неразлучны,
Печётся о чести, как то: моя жена».

Амброджо тут сказал: «Вопрос даже не в этом,
А, если б вырастал на лбу блудницы рог,
Когда та всякий раз займётся грешным эгом,
То вряд ли бы она ступила за порог.
Но делают они дела такие скрытно,
В надежде, что никто не будет о них знать,
И честь так сохранят, поскольку их не видно,
И успокоят плоть, а после – в блуд опять.

И я б не говорил, коль не был так уверен,
По той простой причине, что делал то не раз
С подобными мадам, мужьям кто не был верен,
Ты должен понимать: я бью не в бровь, но в глаз.
Скажу тебе я так: с женой твоей святейшей
Пробудь хоть полчаса, ручаюсь я тебе,
Что скоро бы довёл до неги ту полнейшей,
Как прочих доводил при этом ремесле».

Бернабо, горячась, распутнику ответил:
«Мы спорим на словах, но это ни к чему.
Коль ты такой ходок – жену мою примерил,
То в деле докажи, а я позор приму.
И пусть отрубят мне главу мою на месте,
Коль сможешь ты склонить к соитию жену,
А если нет, тогда желаю тысячу двести
Флоринов золотых – как проигрыш твой приму.

Амброджо возгорел, и спором упоенный,
Сказал Бернадо так: «Согласен тысячу дать,
А если верх возьму, то вместо крови бренной
Пят тысяч золотых изволь тогда отдать.
И не назначишь коль положенного срока,
Я завра ж отплыву на первом корабле.
И в Геную прибыв, в три месяца зарока
С женой твоей рога наставлю я тебе!»

В знамение того, чтоб ты не сомневался,
Что я с твоей женой желанного достиг,
Я привезу с собой предмет, что ей являлся
Особо дорогим, будь гребень иль парик.
Бернабо отвечал согласием на это,
Другие же купцы старались возражать.
Но вопли все их те остались без ответа,
И те смирились с тем, не думая мешать.

Условия свершив, Бернабо там остался,
Амброджо кораблём в ночь в Геную отплыл.
Прожив неделю здесь, на месте он топтался,
Узнав про даму ту, заметно под остыл.
О нравах же её стал знать он ещё больше,
Чем рассказал сам муж, хваля при всех жену.
Идея та его казалась уж всё горше,
Он ясно понимал – не взять её ему.

Но вралю повезло – он встретил там портниху,
Которая была знакомой госпожи.
Прилично заплатив, просил внести в покои
Себя он в сундуке, с задвижкой изнутри.
Портниха занесла с подручными поклажу
Хозяйку попросив багаж тот охранять,
Покуда навестит та старого папашу,
Которого давно Господь хотел прибрать.

Когда внесли сундук, стояла в доме темень,
Амброджо рассчитал движения до минут.
Чуть улеглась мадам, а с нею её племя,
Он вылез из ларца и посмотрел вокруг.
Горели свечи в такт, отбрасывая тени,
На стенах по углам стояли образа.
Портреты всех родных в подрамниках висели,
Он всматривался в них, чтоб помнить штрих лица.

К постели подойдя, мадам и дочь заметил,
Те спали крепким сном, размеренно сопя.
Раскрыл хозяйку всю и стать её отметил,
Та голая была красива, как Луна.
Внимательно смотрел, чтоб знаки обнаружить,
Которые потом предъявит он купцу,
И вдруг увидел он торчащее наружу
Родимое пятно и волосы к нему.

Под левой грудью той три волосинки кряду,
Растут вокруг соска каньтелью золотой.*
Увидев это он, закрыл мадонну сразу,
Почувствовав в штанах влечение уж к той.
Отважить свою жизнь, пристроиться к ней рядом,
Хотел было купец, но пыл в себе сдержал.
Он слышал, что к тому суровых она взглядов,
Испортить дело всё он явно не желал.

Свободно проведя остаток этой ночи,
Он вынул кошелёк, расчёску и парик,
И платье, что узнал, средь всех оно короче,
И несколько колец, и лисий воротник.
Сложив добро в сундук, влез сам – снутри закрылся,
И стал портниху ждать, чтоб вынесла его.
Вернувшись от отца, та сделала всё быстро,
Вернула, где взяла за флорин то всего.

Так прибыл он в Париж немногим раньше срока,
Бернабо тут позвал, с кем бился об заклад,
Свидетелей всех тех, кто против был зарока,
В присутствии купцов похвастаться был рад.
Детали им раскрыл: план комнаты, где жили,
Все вещи показал, что выкрал у мадам.
Бернабо их признал, жены его те были,
Но мог он их достать у знающих ту дам?

И слуг мог подкупить и овладеть вещами,
О доме расспросить, картинах для стены.
Коль не покажет суть конкретными делами,
То не признает он изменчивость жены.
Амброджо тут сказал: «Поистине, то правда,
Но, коль желаешь ты, добавлю правды я,
Скажу, что у Джиневры под грудью зреют пятна,
Вкруг родинки растут три жёлтых волоска.

Услышав те слова, Бернабо впал в уныние,
Сковала его боль, обида в тот момент.
Как будто в спину нож всадили из укрытия,
Тот прав был – у жены был данный «рудимент».
Он ясно понимал – Амброджо справедливо
Привёл ему пример порочности жены.
И аргументы те естественно правдивы,
И стало быть дают предмет её вины.

Сказал он: «Господа, что молвит нам Амброджо,
То истинная правда, хоть горькая она,
Он выиграл этот спор и значит принародно
Я долг ему отдам до флорина, сполна.
На следующий день с купцом он рассчитался,
И выехал из Парижа, отправившись домой.
И в Геную прибыв, на въезде задержался,
В поместье встал своем, в трёх милях лишь от той.

Позвав к себе слугу, которому мог верить,
Послал его к жене сказать, чтоб шла к нему.
Вернулся, мол, супруг и хочет её видеть…
Сам тайно приказал убить её в лесу.
И в Геную придя, слуга исполнил просьбу,
Мадонне передал, что делать надо ей.
Взяла та лошадей, помчалась иноходью,
Чтоб мужа повидать, пришпорила коней.

Доехав до скалы, где лес стоял дремучий,
Не видно ни дорог, ни путников вблизи,
Слуга подумал: здесь, под крик дрофы гремучий,
Мадонну он убьёт, чтоб слово соблюсти.
Он вытащил свой нож, приставил к её горлу,
Взяв за руку её, решительно сказал:
«Мадонна, а теперь, вверяйте душу Богу,
Ибо конец пути здесь вашему настал».

Увидев нож в руке, мадонна испугалась,
«Помилосердуй, друг, — сказала, обомлев,
— Что сделала тебе, над чем я поругалась?
Ответь же мне, слуга, пред тем, как вылить гнев!»
Слуга ей отвечал: «Ничем не поругали,
На вас, мадонна, я не гневаюсь вообще,
Но чем же вы, мадам, синьора огорчали,
Который во гневу велел убить вас мне?»

«Всеведающий Бог доподлинно уж знает,
Что я – его раба, не грешная ни в чём.
Я верная жена, и я не изменяла, —
Сказала та в слезах стоящему с ножом.
— Ты можешь угодить хозяину и Богу,
Коль сделаешь всё так, как я тебе скажу:
Отдай мне твой камзол, и я его надену
А платье, что на мне, дашь дону своему».

Отдашь его купцу и скажешь, что убил, мол,
А я клянусь тебе, что морем, по волне
Отсюда уплыву, и скроюсь в те глубины,
Откуда не дойдут и слухи обо мне.
Слуга, кто не желал невинной её крови,
Охотно согласился и сделал по её,
Отдал дрянной камзол и плащ с дырой от моли,
Немного денег дал и убыл от неё.

К хозяину прибыв, вручил ему то платье,
Сказал, что сбросил труп в обрыв у синих гор.
С Бернадо он не взял обещанной оплаты,
Лишь ткани попросил, чтоб сшить себе камзол.
А дама там одна, под сильным впечатлением,
Утешась только тем, что всё ещё жива,
Как сделалось темно, с паршивым настроением,
Сменила облик свой и к выселку пошла.

Поблизости нашла трухлявое подворье,
Старуха ей дала иголки и ножи.
Подрезала камзол, подшила все оборки,
С рубашки шаровары скроила по пути.
Остригла прядь волос, чтоб юношей казаться,
И с виду обратив себя уж в моряка,
Направилась туда, где чайки колготятся,
Крадя у рыбаков марлинов из садка.

На счастье та в порту встречает дворянина,
Сеньора Энкарарха, испанского дельца.
Стоял его корабль на якоре в марине,
А сам делец сошёл, чтоб съесть кусок тунца.
Вступив с ним в разговор, она уговорила
Принять её на борт служителем его.
Так, стоя на корме, глазами проводила
Родной Альбийский порт, отчалив от него.

Представилась ему по-флотски Сикурано,
Почтенный человек подмен не углядел,
Ведь волосы её под юношу убраны,
А может и смекнул, да выдать не хотел.
Рачительно одел в приличное ту платье,
Чтоб выглядел моряк не хуже остальных.
И принялась служить на милость морской братии,
Искусно, хорошо, и даже лучше их.

Случилось, что делец отплыл в Александрию,
Привёз султану двух отлётных соколов.
Подарку тот был рад, но резко захандрил он,
И Сикурано здесь помочь уж был готов.
Прислуживая им, он был весьма тактичен,
Изящно накрывал – заметили его.
Поскольку он был мил, и ловок, и практичен,
Султан просил, чтоб тот остался у него.

Делец и уступил столь бравого матроса,
Неужто он бы смог султану отказать.
Египет покидал без личного запроса
На славного слугу, которого узнал.
А Сикурано тот своей хорошей службой
Снискал у властелина и милость, и любовь.
Случилось, в энный день доставить было нужно
Товары в Акру морем на ярмарку купцов.*

На сборище раз в год купцы съезжались рьяно:
Христиане, сорочины – торговцы всех краёв.*
Поскольку Акра был под ведомством султана,
Ему и охранять товары и купцов.
Блюсти за той охраной назначен Сикурано,
Правитель доверял ему превыше всех.
Арабский их язык освоил больно рано,
И мог одним словцом к порядку ставить тех.

Явился в Акру он начальником охраны,
Исправно исполнял обязанность свою.
Расставил по местам дозорные отряды,
И гусем стал ходить по кругу своему.
Палатки обходя, купцов увидел важных,
Узнал в них земляков из Пизы и Сало.
К ним важно подошёл, и браво, и отважно
Спросил их о делах и кое-что ещё.

И вышло всё собой, когда смотрел на полки,
Заметил кошелёк с расчёской, – все его.
Он вежливо спросил, используя уловки,
Хороший, мол, товар, достаточно всего.
«И чьи же вещи те? — указывал он пальцем, —
И можно их купить в подарок для жены?»
Амброджо подошёл, услышав итальянца,
И произнёс, смеясь: «Те вещи, дон, мои.

Я их не продаю, но если вам так надо,
Охотно подарю – не стоили те мне!»
«Чего ж смеёшься ты?» — спросил тут Сикурано, —
Не оттого ль, купец, что женские оне?»
«Нет, мессер, я смеюсь над способом, каким я
Вещицы эти все смешно заполучил».
«А ну-ка, расскажи , послушать все хотим мы,
Надеюсь, никого за них ты не убил?!»

«Все вещи эти мне Джиневра подарила,
Бернабо Ломеллино ушедшая жена.
Помимо них она с желаньем уступила
Потребностям моим, как страстная Луна»;
— Амброджо говорил, на небо уповая,
В свидетели его как будто записал —
«Когда я с нею спал, просила, умоляя,
Вещицы сохранить в честь музы, что ласкал.

Смеюсь я до сих пор, Бернабо памятуя,
Глупее чудака я в жизни не встречал.
Пять тысяч золотых поставил, не торгуя,
За то, чтоб я с женой евоной переспал.
Он глупо полагал, что я не в состоянии
Склонить его жену к желаниям моим.
Да за такой калым не то что на свидание,
Хоть к чёрту на рога полезешь, как Мартим.*

Я сделал это с ней в её уютной спальне,
И вещи, что здесь есть, легко забрал себе.
Я выиграл тот заклад ему же в назидание,
А он, чтоб грызть себя, снёс голову жене».
Услышав те слова, всё понял Сикурано,
Решил: виновен лжец и должен отвечать.
И показав купцу, что сказ ему по нраву,
Сдружился быстро с ним и стал уж привечать.

Когда торги прошли, готовили отправку,
Амброджо с Сикурано поехали вдвоём.
В Александрии он открыл торговцу лавку,
Немало денег дал, заботился о нём.
Тот пользу увидав, остался здесь охотно,
С поддержкой Сикурано налаживал дела.
Удара он не ждал, разгуливал свободно,
Того не понимал, что рядом уж беда.

Однажды Сикурано беседовал с Амброджо
И предложил ему султану рассказать
Историю свою, которую возможно
Оценит тот сполна и будет награждать.
Чуть раньше привезли в Египет и Бернабо,
Сказав ему о том, что ждёт его султан.
Мол, важные дела решить с торговцем надо,
Для этого правитель, мол, примет его сам.

Пред этим Сикурано упрашивал султана
Послушать тех двоих, кто бился об заклад,
Чтоб каждый доложил всю правду, без изъяна,
Как честную мадам разыгрывали в слад.
Когда явились те, султан с суровым видом
Потребовал с Амброджо подробно рассказать,
Каким таким путём, манкируя обидой,*
Сумел купца в заклад на деньги обыграть.

Амброджо посмотрел с мечтой на Сикурано
В надежде – защитит от гнева он его.
Но тот ему в лицо советовал упрямо
Начать уж говорить – всё лучше для него.
Прижатый в угол лжец, не видя варианта,
Считая, за обман, он деньги лишь вернёт,
Немедля изложил правителю пикантно
Всю правду по часам, поклявшись, что не лжёт.

Когда Амброджо смолк, продолжил Сикурано,
Он волею султана к Бернабо подошёл:
«А что же сделал ты с женой из-за обмана?»
На что тот отвечал: «Убить её почёл.
Объятый гневом я, с потерей моих денег,
Стыдом и оскорбленьем, которыми я мнил,
Велел убить жену за то, что честь заденет
Своей изменой та, какую не простил».

Султан услышал всё, но до конца не понял,
Куда ведёт слуга весь этот разговор.
И тот ему сказал: «Мой государь, невольно
Узнали вы про то, каким бывает вздор.
Хвалиться может всем любовником и мужем
Та женщина, что спит с обоими – двумя.
Один порочит честь наветами, что хуже –
Любовник разорил и мужа дочиста.

Другой, поверив лжи, чем правде доверяя,
Которую он мог подробно испытать,
Велит её убить, слуге повелевая,
И бросить труп волкам, позволив чрево рвать.
И сверх того, скажу, что муж тот и любовник
Питают к ней любовь такую, что из них
За время, что они с ней были вместе долго,
Никто так не признал ту женщину, что их.

Но для того, чтоб вы сильней уразумели,
Что заслужил один и был прощён другой,
По милости ко мне простить его сумели,
Пред ваше же лицо представлю облик той.
Султан, готовый был увидеть уж развязку,
Согласье изъявил по поводу двоих,
Сказал: «Да будет так, заканчивай побаску,
Веди сюда мадам, сама пусть судит их».

Бернабо помрачнел, Амброджо изумился,
Увидеть мертвеца не думали они.
Обманщик всё чернел, и смерти уж страшился,
Тряслись как васильки средь высохшей степи.
Когда султан пошёл на просьбы Сикурано,
Он бросился пред ним, колени преклонив,
Исчез мужской штробас — мужчины вдруг не стало,*
И он ему сказал, причёску распрямив:

«Мой государь, я – та злосчастная Джиневра,
Ходившая шесть лет под видом моряка,
Жила среди мужчин, растрачивая нервы,
Амброджо та вина – его это рука.
Забравшись вором в дом, стащил преступно вещи,
Представил мужу их падением моим,
Ему, поверив, тот, со служкой своим вместе,
Решил меня убить в след домыслам своим.

Как видите – жива, стою теперь пред вами, —
И платье разодрав, показывает грудь,
— Терзайте же меня бесстыжими руками, —
К ним лико повернув, выпячивала суть».
К Амброджо, обратясь, спросила его гневно,
Когда же было то, что с нею нехристь спал.
Но тот, признав её, стоял, ссутулясь, нервно,
Боялся рот открыть – беспомощно молчал.

Султан, увидев ту, невольно изумился,
Привык в своём слуге мужчину видеть он.
Сначала, будто он немного оскорбился,
Но тут же, осознав, отвесил ей поклон.
Воздал ей похвалы, уверившись в сей правде
За преданность её и добрый женский нрав,
Велел доставить ей прекраснейшее платье
И женщин, кто войдёт к ней слугами в анклав.

Бернабо он простил, хоть тот достоин смерти,
Упав к её ногам, прощенья он просил.
Велела ему встать, чтоб всё было по чести,
Любовно обняла, обиды все простив.
Амброджо же тотчас к колонне привязали,
И мёдом пропитав от пят до головы,
Оставили стоять на солнце и не сняли,
Покуда сам купец не снимет срамоты.

Затем он повелел, чтоб бывшее богатство,
Которое скопил Амброджо за всю жизнь,
Отдали госпоже за все её мытарства,
Не мало было их – ломились стеллажи.
Устроив торжество Джиневре и Бернабо,
Дарил мадонне два большущих сундука,
Набитых до краёв сосудами с деньгами,
Персидские ковры из доброго сукна.

Закончив торжество, султан двумя судами
(Чтоб в Геную свою вернулись, как цари),
Отправил их туда с богатыми дарами,
Со свитою большой, как чаяли они.
Пока она жила, её все почитали,
Как женщину ума, любви и доброты.
А после смерти ту святой уж все считали,
Молились на неё в свершение мечты.

Амброджо в тот же день, как вязан был к опоре,
К мученью своему нещадно умерщвлён,
И съеден до костей был осами он вскоре,
А род мадонны той законно отомщён.
Обглоданные мщи держались лишь на жилах,*
Свидетельствуя всем – злодею – всяк конец.
Так в ноги вор попал к обманутому жиду*.
Обманщик – негодяй заслуживал венец.

(Продолжение следует)