Бабушка Ядя

Бабушка Ядя

И в самом деле Галинка пошла не в бабушку с её польским норовом, а в дедовскую породу — тех русских железнодорожников, что приехали строить Сарны еще в конце XIX века.

Чуть что шло не по её, бабушка выпрямляла спину и смотрела так, что и без всякого «нет» становилось ясно: этого не будет никогда — она так решила. В этом взгляде свысока читалась порода истинной польки, слишком хорошо знающей себе цену, чтобы опускаться до споров.

— Вот именно из-за таких «неприхильных» дивчин сам царь Александр-освободитель не позволил тянуть дорогу до Белостока! — подначивал жену дед Павел.

Конечно, дед едва ли знал всю подноготную упоминаемых им событий, но история была громкая. Когда империя только вступала в эру железных дорог, полесские магнаты подали Александру II прожект: ветка от Белостока через Пинск на Волынь. Царь поначалу сомневался — боялся, что на полесской дрыгве ничего не построишь. Припятская пойма по непроходимости могла поспорить с джунглями Амазонки.

Но за проектом стояли интересы куда более тонкие, чем просто логистика. Орден иезуитов, прикрываясь заботой о нищем крае, пытался создать здесь замкнутую экономическую систему. План был в том, чтобы воссоединить католические и униатские очаги Полесья с Варшавой, повысив лояльность местных элит.

Все эти невидимые процессы перечеркнуло восстание 1863 года Кастуся Калиновского. Когда страх «Мужицкой правды» прошел и Александр «прозрел», то похоронил идею консолидации Полесья вокруг Белостока. Специальный комитет по надзору за мятежным краем вынес вердикт: цель правительства не в том, чтобы соединять западные губернии с Польшей, а в обратном — центрировать их на Москву и Петербург.

На волне освоения края российскими инженерами в Сарны потянулись добровольцы из центральных губерний — так здесь оказались родители Павла.

— Зачем же ты за деда пошла? — подначивали родные Ядвигу, стоило той обиженно надуть губы. Венчались они в тридцать седьмом, как раз перед приходом Советов.

Ответ Ядзи был прост: после войны народу на Полесье было мало, выбирали из тех, кто выжил. А Павел — машинист паровоза: зарплата добрая, паек, по тем временам — завидный двадцатипятилетний жених. Когда Красная армия неожиданно вернулась в сорок четвертом, многие не верили, что это надолго. Сарны ведь до тридцать девятого были польским пограничьем. Надеялись: постоят и уйдут. Кое-кто из родни под шумок перебрался подальше — во Львов и Люблин, но дед уперся. Наотрез отказался уходить на Запад — точно так же, как в тридцать девятом жена отказалась ехать с ним на Волгу. Старший брат Павла, Пётр, при первой же возможности увез свою семью подальше от границы, но позже был призван и погиб где-то в Польше.

За то, что бабуся послушалась мужа и осталась в Сарнах, отрезанная от своих, она всю жизнь вымещала обиду на «упертом как баран» Павле. Дед же, привычно приструненный женой, только посмеивался:

— Ты же у меня серна! Лань лесная! Сарны — как раз место для таких косуль.

Когда Галина вышла из чуть протопленного вагона на перрон, воспоминания о счастливом детстве рассыпались. Ни добрейшего дедушки, ни волевой бабушки Ядвиги уже не было — онкология, «подарок» Чернобыля, скосила их быстро. Добротный дом в Сарнах достался матери, Марине. Родне из Львова и Франковска болотные топи были неинтересны, да и совесть не позволяла обирать сестру, годами досматривавшую лежачих родителей.

Галю не встречали. Сумерки скрывали обшарпанность роскошного каменного вокзала — памятника имперского величия, который когда-то выбили у царя полесские магнаты Витгенштейн и Сангушко. Этот вокзал был немым укором их несбывшемуся проекту дороги на Белосток. После года в Питере, куда Галя уехала на заработки от украинской нищеты, вид родных стен принес облегчение. Юлька предупреждала: «Береги себя, в твоем положении чемоданы не тягают», но Галя лишь упрямо подхватила поклажу.


из романа "Прощённое Воскресенье"