Девочка и босс. Перевод

«Знаете ли вы кого-нибудь, кому нужна маленькая девочка?» Услышав эти слова, Донован Ри замер на месте. До лифта оставалось всего три шага; его пиджак еще не просох после дождя, в одной руке он держал «одноразовый» телефон, в другой — электронный ключ-карту.

«Каллауэй Гранд» представлял собой сорок два этажа, воплощавших роскошь и мрамор, и шесть верхних этажей принадлежали Доновану. Он тысячи раз проходил по этим коридорам, не глядя под ноги. Но сейчас он посмотрел вниз. Она стояла у стойки консьержа, наполовину скрытая за пальмой в кадке, которая была выше нее самой. Лет пяти, может, шести — трудно сказать наверняка, ведь она была такой маленькой, какими бывают дети, недополучающие еды. Когда-то ее платье было белым. Обувь была разной: один белый кроссовок, другой — темно-синий; в руке она держала плюшевого слона за хобот — из тех игрушек, которые так сильно любят, что у них съезжают набок глаза. Она не плакала. Вот что было примечательно. Она просто стояла, высоко подняв подбородок, и обращалась к консьержу так, словно спрашивала дорогу.

Консьерж — молодой человек по имени Бретт, которому Донован щедро платил за умение тихо решать любые проблемы, — выглядел так, будто держал в руках боевую гранату. «Прости, милая, — сказал Бретт. — Боюсь, я не могу...» «А я умею вести себя тихо, — перебила девочка. — Я правда умею не шуметь, и ем совсем немного».

Донован на мгновение застыл. Вокруг продолжала кипеть жизнь вестибюля: носильщик с тележкой для багажа, двое бизнесменов в дорогих костюмах, женщина, разговаривающая по телефону. Никто из них не обращал внимания на ребенка. Он замечал, что такое случается: люди отводят взгляд от того, что требует от них какого-то участия. Он подошел ближе. Он был крупным мужчиной — ростом под метр девяносто, широкоплечим; его фигура выдавала человека, привыкшего тридцать лет пробиваться сквозь жизнь, всегда готового к тому, что опасность может подстерегать с любой стороны. На челюсти у него белел шрам, о происхождении которого он перестал рассказывать еще двадцать лет назад, а два сустава на правой руке срослись неправильно после одного дела в Ньюарке, пошедшего наперекосяк. По всем меркам, он был совсем не тем человеком, к которому стоило бы обращаться потерявшемуся ребенку. Он всё же присел на корточки — так, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Он усвоил этот прием давным-давно — возможно, наблюдая, как другие совершают ошибки. — Привет, — сказал он. Она посмотрела на него. У нее были карие, очень спокойные глаза. — Кто тебя сюда привез? — Тетя Рут, — ответила она. — Она сказала ждать... Давно? Девочка взглянула на дверь, потом снова на него. — У меня нет часов. Донован поднял взгляд на Бретта; тот слегка покачал головой. Он уже всё проверил: за последние два часа в холле не появлялось женщин, подходящих под это описание. — Как тебя зовут? — спросил Донован. — Мейв, — сказала она. — А тебя? Давненько его не спрашивали об этом люди такого роста. — Донован... — она серьезно обдумала это имя. — Это фамилия. — Да, — подтвердил он. — Фамилия. Она переложила игрушечного слона из одной руки в другую. — Ты кого-нибудь знаешь? — снова спросила она. На этот раз в ее голосе звучала осторожность — так звучит голос, когда человек изо всех сил старается говорить ровно. — Кому нужна маленькая девочка? Потому что Рут сказала, что больше не может меня держать у себя. И она ушла, а я жду. И я думаю... — она запнулась, потом продолжила: — Я думаю, она не вернется.

У него не было инструкции на этот случай. У Донована Ри были инструкции почти для всего. У него были люди, занимавшиеся его недвижимостью, люди, улаживавшие споры, и те, кто разруливал ситуации, о которых не принято было писать в отчетах. Почти пятнадцать лет он управлял сложными делами сразу в трех городах. И за всё это время ему ни разу не приходилось решать, что делать с маленькой девочкой в ;;разномастных ботинках, которая изо всех сил старалась не заплакать в холле его отеля. Он позвонил своему операционному менеджеру — женщине по имени Грир, которая помогала ему выбираться и из более сложных переделок; она ответила на втором гудке. — Мне нужно, чтобы ты спустилась сюда, — сказал он. — Что случилось? Ничего не случилось. Мне нужно... — Он понизил голос и отошел от стойки консьержа. Мейв по-прежнему стояла там, где он ее оставил, и смотрела на него своими спокойными карими глазами. — Тут ребенок. Мне нужен кто-то, кто знает, что делать. Пауза. Какой ребенок? Совсем маленький. Лет пяти или шести. Брошенный, кажется. Никого из взрослых рядом. Снова долгая пауза. «Донован, я знаю, что ты не можешь просто...» «Я ничего не делаю. Мне нужно, чтобы кто-то этим занялся». Грир прибыла через одиннадцать минут. Ей было пятьдесят три, на висках пробивалась седина, а держалась она с той уверенностью, какая бывает у женщин, вырастивших троих детей и при этом умудрявшихся управляться с таким человеком, как Донован. Она посмотрела на Мейв. Мейв посмотрела на нее в ответ. «Привет», — сказала Грир. «Привет», — ответила Мейв. «Я принесу тебе чего-нибудь поесть». «Хорошо». «Ты голодна?» Мейв метнула взгляд на Донована, потом обратно. «Мне нельзя никуда ходить с незнакомыми». «Хорошее правило», — сказала Грир, ни на секунду не растерявшись. «Можешь оставаться прямо здесь, где всё видно. Я велю, чтобы тебе всё принесли». Мейв обдумала это. «Хорошо».

Пока Грир сидела с девочкой, Донован отошел в сторону и начал звонить. Имени «Рут» было маловато. Нужно было полное имя. Когда он наконец узнал его, оказалось, что девочку зовут Мейв Кэллоуэй, а адрес она продиктовала по памяти — тщательно, словно ее заставляли его заучивать… Речь шла о квартире в Милвее, что в сорока минутах езды к востоку. Он послал туда двоих своих людей. На то, чтобы доложить об увиденном — всего парой предложений, — у них ушло двадцать минут. Квартиру освободили, но не вычистили дочиста. Именно освободили: мебель и посуда остались на месте, а вот одежда, наличные и любые личные вещи исчезли. Рут Кэллоуэй — кем бы она ни была — собрала то, что было ей дорого, и ушла до заката. Ребенка она с собой не взяла. Девочка уснула на диване в холле. В 9:47 вечера: подбородок прижат к игрушечному слону, на одной ноге ботинок надет, на другой — нет. Она съела миску супа и половину сэндвича с сыром, а на все вопросы Грир отвечала в той же осторожной, взвешенной манере, свойственной тем, кто рано усвоил: неосторожное слово может навлечь беду.

Донован стоял в дальнем конце холла и смотрел, как она спит. Рядом с ним возник начальник службы безопасности по имени Пакс. Пакс работал с ним уже одиннадцать лет и общался в основном короткими фразами да выразительным поднятием бровей. «Социальные службы», — сказал Пакс. «Знаю». Пакс помолчал. «А потом она спросила, не я ли тот самый страшный человек». Донован взглянул на него. Пакс был ростом под два метра и весом больше центнера, лысый, с татуировкой в ;;виде розы ветров на шее и лицом, от вида которого в трех странах останавливалось уличное движение. «И что ты ответил?» — спросил Донован. «Сказал, что нет. Сказал, что это ты». Пауза. «Она ответила, что это логично, потому что ты выглядишь так, словно пытаешься казаться не таким». Донован промолчал. «Она умная». Пакс кивнул: «Ага». Донован подтвердил: «Умная».

Прибывшая сотрудница соцслужбы выглядела так, как выглядят люди, когда объем работы непомерно велик, а ресурсов не хватает. Она вела себя вежливо и деловито; объяснила, что Мейв придется сегодня же срочно определить в приемную семью — у округа есть список, есть подходящие семьи. Мейв проснулась, когда женщина подсела к ней. Она посмотрела на нее, потом перевела взгляд на Донована, который стоял поодаль, держа руки в карманах и храня молчание. «Ты пойдешь со мной?» — спросила она его. «Я не могу», — сказал он. Она долго смотрела на него. Дети её возраста не должны были осознавать всю тяжесть происходящего, но она явно училась понимать вещи, которые ей понимать не полагалось. «Ладно», — сказала она. Подняла своего слоника. Выпрямилась — так стоят малыши, когда стараются не занимать меньше места, чем им и так отведено. Она вышла вместе с социальным работником, не оглядываясь.

Донован стоял в холле и молчал. Вокруг него «Каллауэй Гранд» продолжал свою тихую, дорогую жизнь. Мраморные полы сияли чистотой. Свет был мягким и теплым. Он поднялся к себе. Спать он не мог. Досье девочки принесли ему в шесть утра. Он его не запрашивал. Грир всё равно его подготовила — с этим он разберется позже. Тот факт, что она знала: ему это понадобится. Тот факт, что она оказалась права. Мейв Каллауэй, шесть лет. Мать умерла два года назад. Отец неизвестен. С тех пор девочка жила у тети Рут. Никаких сообщений о жестоком обращении, никакого вмешательства властей — просто женщина, которая однажды утром, по-видимому, решила, что такая жизнь ей больше не подходит, и приняла соответствующие меры. В досье были подробности, которые Донован прочел лишь раз и больше к ним не возвращался. Подробности, объяснявшие её осторожную манеру говорить, её привычку замирать неподвижно, то, как она перечисляла свои качества консьержу — словно пытаясь убедить его в собственной ценности. «Я умею вести себя тихо. Я мало ем». Он отложил папку. Посмотрел в окно на город. Это было не его дело. Он не был к такому готов. Он занимался недвижимостью, рычагами влияния и — когда требовалось — силовыми методами, о которых не писали в судебных протоколах. У него были пентхаус, личный водитель и сеть людей, которые боялись его и уважали — примерно в равной степени. Он не был опекуном. Даже близко.

В восемь утра, когда открылось окружное учреждение, он позвонил туда. Спросил о порядке экстренного размещения ребенка. Узнал о процедуре. Его трижды переключали на других сотрудников. Он позвонил своему адвокату в 8:40. Адвокат — человек по фамилии Шонесси, который дважды спасал Донована от федерального суда и брал за свои услуги немалые деньги, — выслушал его, а затем спросил: «Вы понимаете, что именно описываете?» «Да». «И понимаете, что ваше прошлое всё усложнит?» «Да». «А еще ваши деловые интересы...» Адвокат сказал: «Я кое-кому позвоню». Дом, куда определили ребенка, находился в пригороде под названием Фенвик — в сорока пяти минутах езды от города, на улице, где все дома выглядели так, словно их построил один и тот же человек в один и тот же год, а затем покрасили в слегка различающиеся оттенки бежевого. Семья носила фамилию Баррелл. У них уже было двое приемных детей, а в гостиной пахло искусственной ванилью. Ему не полагалось там находиться. У него не было ни законных оснований, ни права на посещение, ни причины, которую Шонесси мог бы достаточно быстро придумать. И все же он поехал туда и некоторое время сидел в машине на противоположной стороне улицы. Он...Однажды он увидел её через окно — только затылок и тёмные кудри; она сидела за столом, сжимая в руке восковой мелок. Он развернулся и уехал.

Шонесси позвонил в четверг. Проверка биографии сулила проблемы. «У тебя богатое прошлое, — сказал он. — Кое-что мы сможем обойти. Владение недвижимостью, пожертвования, чистая история на бумаге... Ситуацию можно представить в более выгодном свете, чем она есть на самом деле». Пауза. «Но на это потребуется время, а копать будут глубоко». Пусть копают. Снова тишина. «Ты действительно хочешь этим заниматься?» Это не совсем был вопрос. Скорее Шонесси пытался нащупать настрой собеседника — так он поступал, когда хотел понять: принимает ли Донован взвешенное решение или просто реагирует на эмоциях. «Да», — ответил Донован. Шонесси выдохнул. «Дай мне три недели». Тем временем Грир начала вносить в пентхаус изменения, которые Донован не санкционировал, но и не пресекал. В комнате, которая раньше пустовала, появился книжный шкаф. Затем — небольшой письменный стол, потом шторы — жёлтые; такого цвета в доме Донована прежде не было. Грир ничего не говорила об этом. Она просто оставляла чеки на его столе, на самом видном месте. Пак раздобыл детское кресло-бустер и установил его на заднем сиденье автомобиля с той сосредоточенностью, с какой сапёр обезвреживает бомбу. Шеф-повар, немногословный человек по имени Флорес — он готовил для Донована шесть лет и общался преимущественно через еду, — составил от руки список простых блюд и оставил его на кухонной стойке. Яичница-болтунья, сэндвичи с жареным сыром, макароны с сыром, куриный суп. Напротив блюд, которые, судя по всему, пользовались наибольшим успехом у детей (он опирался на опыт воспитания собственных четверых отпрысков и какие-то самостоятельные изыскания), повар поставил маленькие звёздочки. Донован долго смотрел на этот список. Он создал организацию с нуля, начав в двадцать два года с контроля над территорией в Южном Милуэе и репутации человека, который держит слово, даже если это ему дорого обходится. Он расширял дело, укреплял позиции и становился незаменимым для людей, которые терпеть не могли зависеть от кого бы то ни было. В его жизни были поступки, которые уже нельзя было исправить, и за которые он порой расплачивался по ночам — так, что это не отражалось ни в каких финансовых отчетах. Никогда прежде у него не было ничего, что зависело бы от него настолько сильно.

Комната была готова через десять дней. Грир добавила туда светильник в форме луны. Осмотр жилья проводила женщина по фамилии Олдридж, окружной инспектор. Ей было за сорок; на ней была удобная обувь, а держалась она с той особой, сдержанной нейтральностью, которая свойственна людям, выполняющим трудную и ответственную работу. Она обошла все комнаты. Задавала вопросы. Делала пометки в планшете таким почерком, который Донован не мог разобрать, глядя на лист вверх ногами. Когда они сели за кухонный стол, она сказала: «Должна быть с вами откровенна, мистер Ри. Ваше досье вызывает опасения. Я знаю о вашей юридической истории. Никаких обвинительных приговоров, но прослеживается определенная закономерность в круге общения. Понимаю, что на роль опекунов Мейв есть и другие кандидаты. Полные семьи — в отличие от вашего случая, мистер Олдридж. Она спросила в холле отеля, не хочет ли кто-нибудь ее забрать. Составила список причин, почему с ней будет легко управляться. Ей шесть лет». Он замолчал. А затем продолжил, подбирая слова осторожнее: «Я не утверждаю, что я — идеальный вариант. Но я говорю, что буду относиться к делу со всей серьезностью и преданностью. Это не всегда одно и то же, но я знаю, что важнее». Олдридж долго смотрела на него. Сделала пометку в папке с документами.

Встречи под наблюдением начались в следующий вторник. На первую встречу Мейв прибыла в пентхаус в сопровождении социального работника; она стояла в прихожей, осматривая всё вокруг с таким видом, словно мысленно отмечала пути к отступлению. На ней была зеленая куртка, явно великоватая, а в руках она держала слона. «Это твой дом?» — спросила она. «Да». Она подняла голову. Потолки высотой в четырнадцать футов, огромная люстра. «Высоко», — сказала она. «Да, мне нравится». Она вошла осторожно — так же, как в тот первый вечер шла по мраморному холлу: словно не была уверена, можно ли вообще ступать на пол. Донован не стал говорить, что это разрешено. Он ждал, что она сделает. Она дошла до кухни и обнаружила список, оставленный Флоресом на столешнице: он так и лежал там нетронутым, со всеми пометками и звездочками. Она очень серьезно его изучила. «Ты это написал?» «Нет. Мой шеф-повар». «У тебя есть шеф-повар?» «Да». Она посмотрела на него. «Только для тебя одного?» «Да». Ей это показалось слегка нелепым, и он счел такую ;;реакцию вполне обоснованной. «Можно мне макароны с сыром?» «Конечно». Флорес приготовил их за одиннадцать минут. Мейв съела три четверти порции, а остатки маленькими кусочками скармливала слону, которого тоже назвала Джеральдом — видимо, когда-то у нее уже был Джеральд, но подробностей она не сообщила. После обеда социальный работник расположилась в гостиной... ...с бумагами, а Мейв направилась к свободной комнате — той, что с желтыми шторами. Она на мгновение замерла в дверях, не входя внутрь. «Это для меня?» — спросила она. «Если хочешь, чтобы так было», — ответил Донован. Она вошла. Посмотрела на письменный стол. Посмотрела на книжный шкаф. Очень осторожно коснулась лампы в форме луны...Она ничего не сказала, но и не ушла. Она села на пол перед книжным шкафом, достала книжку с картинками и раскрыла её у себя на коленях. А Донован прислонился к дверному косяку и наблюдал, как она читает.

За шесть недель эти визиты вошли в привычку. Вторники и четверги, по три часа. Мейв изучила, где что находится. У неё сложилось собственное мнение о стряпне Флореса. Горячие сэндвичи с сыром ей нравились больше, чем макароны с сыром. А яичница-болтунья была — и она произносила это слово с полной серьёзностью — образцовой. Она научила Пакса карточной игре, которую, по её словам, придумала сама; правила в ней менялись с каждой раздачей — так она объясняла свою «продвинутую стратегию». Пакс каждый раз проигрывал с достоинством человека, принимающего справедливый исход. За эти шесть недель она не задала Доновану ни одного личного вопроса. Ему и раньше случалось ловить на себе внимательные взгляды. Это было частью его работы, но так — никогда. Она изучала его, словно что-то, чему пока не решаешься довериться. Фиксировала данные, не делая выводов. Он понимал это. И не торопил события. В седьмой по счёту вторник она принесла рисунок, сделанный в доме Баррелла. Она изобразила высокое здание — его легко можно было узнать по люстре, видной в окне, — и две фигуры перед входом: одну большую, другую маленькую. «У большой фигуры был...» — она объяснила, что имела в виду шрам на лице, который изобразила зигзагообразной линией. «Это ты», — сказала она, указывая на крупную фигуру. «Я так и понял. А это я», — она указала на маленькую фигуру. Под мышкой у маленькой фигурки был изображён ещё и Джеральд. «Я нарисовала тебе зелёные глаза, потому что не была уверена, какого они цвета». «Они серые», — она посмотрела на него, проверяя. «Вроде того», — дипломатично ответила она, оставив рисунок у себя. Он не стал заострять на этом внимание. Просто положил его на кухонную стойку, пока она не видела. Грир нашла его позже и промолчала — а это значило, что она отнесла его в категорию вещей, подтверждающих то, что ей и так было известно.

Юридические проблемы возникли на восьмой неделе. Некий Кир — человек из старой гвардии, которого Донован три года назад оттеснил от выгодного контракта в порту, — решил, что ситуация с Фостером может послужить полезным рычагом давления. Он вышел на связь через посредников. Послание было простым: либо Донован отказывается от сделки в порту Фенвик, либо Кир позаботится о том, чтобы нужные люди внимательно изучили нужные документы. Донован дважды прослушал сообщение целиком. Позвонил Шонесси. Позвонил Паксу. Сделал еще три звонка из своего кабинета, плотно закрыв дверь. А потом долго сидел за кухонным столом с чашкой кофе и рисунком, на котором были изображены высокое здание и две фигурки. Сделку в порту он не тронул. Он поручил Паксу передать Киру ответ. Формально это не было угрозой — Донован перестал угрожать лет пятнадцать назад, поняв: тот, кому приходится угрожать, просто не успел как следует подготовиться. Это был скорее финансовый расчет. Потери, грозившие Киру, были расписаны пункт за пунктом — с тем особым терпением, какое бывает у человека, давно усвоившего, что цифры всегда важнее эмоций. Кольер отступил. На всё ушло четыре дня; Доновану пришлось потратить одну услугу, которую он приберегал для другого случая. Он не стал рассказывать об этом Грир. Не стал объяснять Паксу, почему принял именно такое решение, — Пакс и так всё понимал. И не сказал Мейв: ей было всего шесть, а от некоторых вещей людей нужно оберегать — особенно маленьких людей, на которых обрушилось слишком много жизненных невзгод, прежде чем они окрепли настолько, чтобы вынести этот груз.

В следующий вторник он просто пришел как обычно. Мейв заметила, что он выглядит усталым. Прямо она об этом не сказала. Лишь заметила: «Тебе надо пить больше воды». «Моя учительница говорит, что именно поэтому взрослые иногда выглядят странно». «Приму к сведению», — ответил Донован. Она забралась на кухонный табурет и наблюдала, как он варит кофе. Недавно она сама назначила себя куратором этого процесса — судя по всему, исключительно из любопытства, а не из каких-либо профессиональных соображений. «Что-то случилось?» — спросила она. «Вопрос решен», — ответил он. Она задумалась. «Решен окончательно?» «Да». «Ладно», — сказала она и снова принялась наблюдать за тем, как он готовит кофе. Ответ был настолько исчерпывающим, что он на секунду замер. Никаких уточняющих вопросов, никакого давления — просто «ладно» и возвращение к прежнему занятию. Ему встречались люди, проработавшие тридцать лет в серьезном бизнесе, но даже они не умели так доверять. Он вспомнил слова Пакс, сказанные в тот самый первый вечер. Она заметила, что это вполне логично, ведь он выглядел так, словно пытался не быть самим собой. Он разлил кофе по чашкам. Она сказала, что он делает это неправильно.

Слушание по вопросу об определении постоянного места жительства ребенка было назначено на утро среды в здании суда в восточной части города. Донован был в костюме, который выбрала Грир, и галстуке, который Пакс завязал ему по собственной инициативе. Шонесси потратил на подготовку одиннадцать дней; он выглядел как человек, сделавший все возможное и теперь спокойно настраивающий себя на любой исход. Мейв там не было. Детей ее возраста обычно не допускали на официальные разбирательства. Донован испытывал одновременно и облегчение, и досаду из-за того, как всё сложилось: у Мейв было свое мнение насчет действий, предпринимаемых от ее имени в ее отсутствие, и она не стеснялась его высказывать. «Я должна там быть», — заявила она в прошлый четверг. «Там будет много юридических разговоров», — сказал Донован. «Я умею сидеть смирно. Я знаю, что умеешь, и что ведешь себя тихо. Знаю». Она на мгновение посмотрела на него своими спокойными карими глазами. «Ты выиграешь?» «Не знаю», — ответил он. И это была правда. Он никогда не уверял ее в том, в чем не был уверен сам, и она это ценила. «Ладно, — наконец сказала она. — Расскажешь, что они скажут».

Судью звали Кер; он держался с той взвешенной манерой, какая бывает у людей, десятилетиями принимавших важные решения. Он задавал вопросы. Изучал документы. Задал Шонесси три вопроса, на которые тот хорошо ответил. А Доновану задал два прямых вопроса, на которые тот ответил честно — это была единственная стратегия, которая всегда работала у него в долгосрочной перспективе. Второй вопрос звучал так: «Что именно вы предлагаете этому ребенку, мистер Ри?» Донован ответил: «Стабильность, постоянство, человека, который всегда рядом». Кер на мгновение посмотрел на него. «Простой ответ». «Зато правдивый», — сказал Донован. Оглашение решения заняло сорок пять минут. В коридоре после заседания Шонесси на мгновение крепко сжал его плечо. Пакс, который ждал на улице — решив, что присутствие двухметрового мужчины с татуировкой на шее может испортить впечатление, — прислонился к машине, когда Донован вышел. Он взглянул на лицо Донована и кивнул. Они поехали в дом Барреллов в Фенвике. У Донована были с собой документы. У дверей их встретил социальный работник. Последовала процедура оформления: последние мелкие формальности, подписи, подтверждения. И всё это время Донован молча ждал. В коридоре появилась Мейв со своей сумкой. Туго набитый зеленый рюкзак, а под мышкой — Джеральд. Она посмотрела на социального работника, потом на Донована. «Ты выиграл?» — спросила она. «Да», — ответил он. Она кивнула. Так, словно ожидала именно этого и была довольна подтверждением своих догадок. Она подошла к двери. Остановилась и обернулась, чтобы еще раз взглянуть на дом Бюреллов. Взгляд этот не был исполнен сентиментальности; скорее, так смотрит человек, подводящий итог целой главе, прежде чем перевернуть страницу. Затем она вышла.

По дороге обратно в город, когда они были уже на полпути, она спросила: «Можно я позвоню Флоресу и скажу, что сегодня хочу сэндвич с жареным сыром?» «Конечно. А Джеральду тоже можно отдельную тарелку?» Донован взглянул на нее в зеркало заднего вида. Она смотрела в окно на шоссе, совершенно спокойная; рядом с ней, как пассажир, сидел слон. «Да», — сказал он, и она улыбнулась. Это была не та осторожная, отрепетированная улыбка, которую он видел в первые недели, а настоящая — быстрая и чуть кривоватая; такая улыбка появляется, когда человек еще не успел решить, стоит ли ей вообще возникать. Он снова посмотрел на дорогу. Грир оставила включенным светильник в форме луны в желтой комнате. Это было первое, что увидела Мейв, когда они вошли: теплый круг света, видневшийся в открытой двери. Она направилась прямо к нему, сказала «Джеральд Второй» — обращаясь к светильнику на столе, — и обернулась к Доновану, стоя в дверях. «Ладно», — сказала она и вошла в комнату так, словно жила здесь всегда. Он на мгновение задержался в коридоре. За окном в конце коридора город то погружался в темноту, то вспыхивал огнями. В этот час, на исходе дня, все окна ловили последние лучи света. Где-то внизу, на кухне, уже хлопотал Флорес. Пакс припарковал машину и поднимался к ним. Утром позвонит Грир, чтобы убедиться, что все прошло гладко; он ответит, что все было хорошо, а она промолчит, потому что и так знала, что иначе быть не могло. Семья — кто-то когда-то сказал ему это — не то, что можно просто найти. Это то, что нужно выбирать снова и снова. Каждый вторник, каждый сэндвич с жареным сыром, каждый рисунок, оставленный на кухонной стойке. Он услышал, как Мейв в желтой комнате разговаривает с Джеральдом Вторым о том, что они будут делать завтра. Он пошел звонить Флоресу насчет тарелок.