6. Пока ещё ты матереешь, истукан!

     Новая повесть о Золушке. Для взрослых
        (предыдущая глава http://stihi.ru/2026/07/19/4473
           «5. На девушек-невест глядел досрочно...»)               

Жан с Лизой наконец уединились.
Сын старосты враз выставил вино.
«Ты сердце мне условно   протяни,   Лиз,
с моим соединилось чтоб оно.

Никак всё не могу простить кузена, –
провёл Жан языком по кулаку. –
Казалось бы, на всех девиц   глазей,   но
с чего так на тебя ему блаженно
смотреть и улыбаться, вахлаку!

Ты зря ему дала   платок   свой, Лиза!
Держалась бы от дурня вдалеке.
Ужели Франс тебе настолько близок?!
Приходится тебе тайком брат кем»?!
«Кузен твой мне принёс в кульке фисташки».
«Устал чего-то я, как после вспашки...
Франс нос разбитый прячет в чьём платке?! –
сын старосты зализывал костяшки
на сбитом в кровь массивном кулаке,
на Лизины поглядывая ляжки
под тонким платьем. – Лиза, ты – милашка»!

«Ах, Жан! Пусть даже ты имел успех,
зачем же с Франсом на глазах у всех
тебе, когда тупой он ослик, драться?!
Как   птицы,   мы могли б с тобой слетаться!
Ты ревность приберёг из-за меня
для каждого, – язвила Лиза, – пня?!
Жан, зря меня ревнуешь после танца...
Общаюсь лишь с тобой день изо дня.
Гоню прочь твоего кузена Франса.
Избыток чувства взять нельзя со дна
моей души, но жду я ренессанса».
«Ты, Лизонька, мне нравишься одна!
У Анны, у сестры твоей, нет шанса.
А для меня ты, Лиза, западня!
И чёрт побрал бы недоноска Франса,
хотя он мне и близкая родня»!

«Мало у нас, увы, всё королевство,
а то тебя узреть бы было лестно
в рядах гвардейских – ликом ты смазлив!
И по-гвардейски ты нетерпелив

ко всем уж сельским нашим простодырам,
а в поисках – стремительней стрижа.
Гвардейским одарить тебя мундиром
не может, жаль, король. Шанс – ни шиша! –

кокетничала Лиза, ведь кумиром
её был на сегодня рыжий Жан. –
Ты превзойдёшь болтливых парижан,
язык которых фору даст рапирам.
 
Сижу я пред тобой, как пред вампиром.
Ты вправе ли   насытится   мной, Жан?
Блажишь ты, ушлый Жан, с понятным пылом.
Сыщу тебе я лучше    пива    жбан».

Сын старосты со страстным эпатажем
глазами видел Лизу в стиле НЮ,
вещал, томясь у похоти в плену:
«В семье вслед за отцом стою я старшим.

Ты знаешь и меня, и всю родню.
Моя к тебе страсть – блажь? Но не   проста   же!
Как ухажёр не хвастаюсь я стажем,
зато к тебе любовь три дня храню!
Не хочешь ли ещё винца? Не скажем –
ведь наш роман возможный на кону –
об этих угощеньях никому!

Отдайся, Лиза, мне! Ведь мадригалы
при всей любви к тебе в речь под бокалы
другие ухажёры не внедрят»!
«Жан, вместо охмуряльных выступлений…
уже мне в тягость их любовный яд…
посватайся! Иль что-то вроде лени
тебе мешает»? «Мне   другие   льстят»!
«Сын старосты, ты первый на деревне
у нас стал парень – люди говорят».
«Мне феи не жалеют заверений…
Заматерею – до алькова ряд
девиц поставлю в очередь к    себе    я».
«Ах, вот как! Я не встану! Я – не фея!
И проще, чем у фей, на мне наряд…
Не вижу сласти, Жан, в твоём   вине   я.
Ходи-ка к нашей Золушке подряд
три дня ты, как ко мне! Тебе виднее,
кто может оттенить тебя, пока
ещё ты матереешь, истукан!
Я сущность познаю твою полнее:
не видела   чванливей   индюка»!
            *             *             *
Гвардеец пребывал в душевном мраке,
шугал-гонял пасущихся гусей
и собственную тень пугал в замахе:
в досаде бился сам с собой и с ней.

«Сидит    стратег    во мне, премудром Жаке!
И что с того, что я при каждом шаге
следить стал за товарищем извне!
Всё странно. Размышляю, как во сне.
Быстрей соображаю я в атаке,
где мысли о   себе   всего важней.
В моей невольной слежке нет отваги?
Я, кроясь за углом или в овраге,
стал чутким к подозрительной возне, –

гвардеец с видом зрелого вояки
задумался. – Всё – правда или враки?
Поль год на службе, но небрежней с ней
сверяться стал: ни с кем не ищет драки!
Брутальный Поль стал словно бы нежней.

Быть может, о товарище столь мерзки
неправильно домысливать портрет? –
смутился стражник. – Но ведь факт не бред.
Напрашивался с принцем Поль в поездки?

Причём с привалом в каждом перелеске?
Свиданье пикником, мол, прозовём?
Конечно. Эту мысль и разовьём.
Представим, так сказать, в пикантном блеске.

Где факт, а где дурные мысли-врезки?
Поль вздумал что ли с    принцем   жить вдвоём?! –
такой однажды вывод сделав резкий,
гвардеец, размышляя о своём,

крепил к мундиру звонкие подвески. –
Поль – лучший в мире друг, но день за днём
меня он злит… и это на повестке
беседы… фактом очень даже веским.
И этот факт вином мы не зальём.

Похвастался мне шёлковым бельём,
румянится и выглядит не зверски.
Недавно был обычным кобелём
и вдруг совсем в ином лоснится блеске,

хваля свой с принцем выезд в Аквилон! –
внушил себе привратник королевский,
что друг его (гвардеец, как и он)
имеет подозрительно лакейский,

совсем не удалой для стража вид,
излишне прогибаться норовит
и всяко по-иному проявится
пред принцем. Гладко выбрит и завит,
как будто он не стражник, а девица!

А должен быть гвардейский индивид!
Спешит за каждый чих свой извиниться.
Влюбился в принца?! Или же мне мнится?
Ну, чем   ещё   дружок мой удивит?

Наследнику вслед смотрит так умильно,
что крутит сам себе при этом ус.
Сдаётся мне, что я на это мирно
глядеть не стану долго и взорвусь!

Ну да, принц юный вырос и красавцем
стал в мать свою покойную не вдруг.
Король, наоборот, казаться старцем
на фоне принца стал, и    взор    потух.

Коль на вооруженье метод тыка
Поль с девами бы взял, а то ведь… ба,
А что мне строить из себя жлоба!
Спрошу, не доводя дружка до тика,

сам откровенно. Лишь бы не упал…
Иль не зашиб   меня – такой амбал…»
– Скажи-ка, Поль, – сказал гвардеец тихо, –
с чего это на принца ты запал?

Честь замараешь по своей   вине   сам.
Ты бы    оставил    этот винегрет…
Есть, знаешь, у меня сестра Инесса.
А с принцем… у тебя – себе во вред…

– Сам в шоке! В чудесах я ни бельмеса!
  Ни «бе», ни «ме», ведь я – не буквовед.
   Принц для меня главней, чем даже месса! –
родился после паузы ответ. –
  Во мне нет больше к девкам интереса.
  Принц, я, король и ты – такой квартет
  меня б устроил даже в преисподней.
  Я в рабстве чувства диком, но свободней
  нисколько стать не тянет. Я – эстет?

  Надушен. Во всё новое одет.
  Томлюсь я, видя принца, до экстаза…
  Чего ты оглядел мне область таза?
– Тебя, уверен, высек бы твой дед.
  Отец… тебя убьёт! Не проболтайся!

  Однако же, всё это неспроста.
  Вот у тебя на лбу есть борозда…
  А может быть, тебя околдовали?
  Была ли у тебя хоть с кем вражда?
– Не знаюсь я с той феей… год. Едва ли
  она грозила… Я бы скоро ждал…

– А я не ведал, не соображал.
  Да    что   уж! Я и   вовсе   был незряч!
  Ты больше    разговорчивым   был другом.
   Да что за фея?! Я ни сном, ни духом…
– Она сочла, что я красив, горяч.
  Призналась, голова пошла, мол, кругом
  и сердце в теле прыгает, как мяч.

  Она мне не представилась как фея,
  а я тогда другой был покорён –
  дворянкой юной. Рок, но роковее
  любви не знал, гори она огнём!

  От дамочки влюблённой, той, что фея,
  не знал я, как отделаться – простак.
  Она сказала мне, что овдовела,
  свободна для меня за просто так…

– И ты ей отказал?! Вахлак дремучий!
– Вдову я… от себя оберегал.
  Надеялась она, но я замучил
  бедняжку отговорками, ей лгал.

  Всё время я испытывал к ней жалость,
  но как-то брякнул: знай, мол, свой шесток…
  Тогда она исчезла, но, прощаясь,
  сказала: кто, мол, с феями жесток,
  тот к бабам априори – не ходок…
– С тобой всё ясно. Месть её – не шалость.
   Отсрочки был всего один годок...
   Гляди, чтоб фея снова не вмешалась…
            *             *             *
          Мечтательная песня Золушки «И это всё не сказка»
          (на мотив «Адажио» Альбиони)

Я узнана без маски.
В ней я – рабыня ласки.
Жаль это не наяву!
Сон я, проснувшись, зову.
Ты больше реальней сна,
чем я сама
без маски!

Все снились, словно тени.
Ты – счастье сновиденья.
Ты часто снишься без слов.
Я знаю жар и озноб.
Дни жажды, ночи любви –
они мои
владенья!
            Припев:
                Идол яростной любви
                кровью сыт и людьми.
                Мы утомили
                сердца немые
                и любовью мостим
                между нами мосты
                и никто не остыл.

Где Счастье взять навеки?
Сон мне смыкает веки.
Пусть утро нежностью грёз
вновь памяти даст запрос:
где райской мне ждать зари?
Сольёмся ли,
как реки?

Мне снится город дивный –
дар лампы Алладина.
Там я увижусь с тобой.
Мы свяжем жизни Судьбой.
Мы скажем образу: «Свой»!
И это всё
не сказка.
            *             *             *
Однажды в лоб, не поздно и не рано,
в пылу интриги, иль на поле брани,
а может, разбегаясь по углам,
нахалы и пройдохи-горлопаны

получат бумеранг по всем делам.
Меняются порой местами планы:
кто вверх желали лезть по головам,
те вырыли себе же сами ямы,

а кто и не мечтал стать знатной фам,
та станет ею с удовлетвореньем.
История не очень-то нова.
Пусть недруги воспримут с озвереньем…

Мы сходу пригрозим Злу усмиреньем,
а доброго приложим целый шмат…
Лик Золушки не только нумизмат
оценит на портрете с умиленьем.
Вы тоже? Поспешим же с ускореньем.

Дадим Душе самой себя размять.
Одну лишь королевскую чтить знать
не станем эдак долго безраздельно.
К чему на ней в сюжете зависать!

О Золушке задумав сказ вещать
и глядя на её обноски денно
и нощно, мы подчёркнуто идейно
не станем отрицать: девичья стать
смотрелась и в   обносках   запредельно!

В дом героини сделав ход конём,
стиль щедро выбрав для обзора нежный,
мы золушкиным детством не блеснём.
Без матери остаться – ад кромешный.

Казалось бы, отцу дневать невместно
в краю глухом, без проблеска, лесном.
Но быть у короля лесничим лестно.
Что дочке посулить мог мир окрестный,
по ней же прокатившись колесом?!

Нести уместно всякому свой    крест,    но
обидчиков    терпеть    ли целый сонм?!
Где детство? Стёрлось! Был допреже сон
уютней и… всю    ночь,    что интересно.

У девы работящей реже стон
исходит из груди, но чаще – песня
о том, что жить несладко, в общем, пресно.
Ещё не ведом танец ей с шестом,
но Золушка с метлой танцует резво.
Любой воспринимал бы это трезво…

Но кто стабильным хвастался житьём?
Трагедия в судьбу   незвано   влезла.
Смерть матери и страшный божедом
запомнились девчушке: неизбежно
на смену счастью явится смерть-бездна…

Для младшей обитательницы дом –
обитель, исключающая отдых.
Во сне ночном, пусть даже и цветном,
она с домашней птицей – в хороводах.

Устал ли град стучать в стекло окна,
сверкают ли в печи глаза огня –
действительность не значит безобидность.
От хлева ароматы – запах дня.
Натруженные плечи, ноги – бытность.
Жизнь Золушки – сплошная западня.
Сочувствие отца – момент щемящий
для дочки, по плечу отцу грустящей,
но вклад отца – с женою воркотня.
Едва ли в чём    участлива    родня.
У девы перспективы нет блестящей.
Жизнь с мачехой для Золушки вредна:
весь мачехин познала гнев одна.
Что даст судьбина Золушке, просящей
немножко счастья завтрашнего дня?
Насколько вредоносен    Рок   разящий?
Отрадно отражения в воде
подчёркивали: девушка в еде
умеренна и лик её изящен.

Намёк давало зеркальце: в фате
твой лик для жениха предстанет слаще,
когда его прижмёт он к бороде.
Загадочен    взор Золушки неспящей.
Ход мыслей у бедняжки не пустячный.
Задав зеркальный блеск сковороде,
о чём бы ей задумываться чаще?
О собственной семье и в ней труде?
О роге изобилья, полной чаше?

«Идти ли мне судьбе наперекор?
Судьба меня таскает за вихор,
и счастье будет дорого мне стоить.
Нечасто прибывающая с гор,
но склонная самой себе же вторить,
помочь могла бы крёстная», – укор.
Не всё ж отцу про добреньких    сестёр    лгать!
Войти бы у всего вокруг… в фавор,
чтоб Ветер вёл игриво разговор
с девицей, предпочтя не за капор –
за выпуклости    тела    чаще дёргать!
Никто не соблазнял её на спор,
никто не приносил к воротам дёготь…

Да, Золушка взрослела, но не похоть
окрашивала    грёз    её набор…
«Скотиной говорящей до сих пор
меня считает мачеха. Мне охать
и из дому бежать во весь опор?
Скажу себе, что я – не полотёр,
не чмо, не прачка с цыпками по локоть,
не дворник, не кухарка! Рабство – вздор!
Я брошу платье ветхое в костёр
и дам себя избраннику потрогать,
когда моих двух названных сестёр
и мачеху оставлю за порогом.
Выпестовать ли счастье мне по крохам,
мечтая, что найдётся ухажёр?!
Пусть тайна жениха сокрыта роком,
избранник мой – наверно фантазёр», –

задумывалась Золушка порою,
рисуя романтичного героя.
У мачехи две дочери родных.
Хозяек – паразиток разбитных –
у Золушки всегда в итоге трое.

       (продолжение следует)