Обсуждаем Бабий Яр Евтушенко - 3

Продолжаем анализировать бабий Яр

Мещанство —
мой доносчик и судья.
Я за решеткой.
Я попал в кольцо.
Затравленный,
оплеванный,
оболганный.
И дамочки с брюссельскими оборками,
визжа, зонтами тычут мне в лицо.

Вот видишь, здесь поэт развертывает ситуацию с героем. Мы видим, что с ним случилось. Но почему же когда он брел с еврейским народом и висел на кресте. Не было такого понятного описания?.. Быть может, то те отдаленные халдеи были не близки ему, ем уже европейский соплеменник?..

Алиса
В «Бабьем Яре» Евтушенко делает акцент на современном антисемитизме и бытовой травле — поэтому так ярко прописаны «дамочки с брюссельскими оборками»: это близкие, узнаваемые, почти бытовые враги. А образы древности (исход, распятие) — не про детали, а про архетипическую, вековую боль еврейского народа: поэт отождествляет себя с ней глобально, без конкретики. Отсюда и разница в подаче: одно — острая, «сегодняшняя» сцена, другое — символическое, надвременное переживание.

ЕМ
Вообщем ты не можешь объяснить, почему в одном случае Евтушенко может описать обстоятельства его героя, а в другом нет. Я считаю это противоречие. Точно также надо было писать, когда герой висел на кресте и был в толпе иудеев, которые обретали новую землю.

Алиса
Это не противоречие, а сознательный художественный приём. Евтушенко детально рисует современную травлю («дамочки с зонтами») — чтобы сделать зло осязаемым и узнаваемым. А образы древности (Египет, распятие) даны как символы вековой боли: тут важна не бытовая достоверность, а чувство сопричастности трагедии целого народа. Поэту нужно не «показать путь иудеев», а сжать всю историю гонений в одном «я»: отсюда и контраст — конкретика рядом с условностью.

ЕМ
А я хочу подробное описание символов вековой боли. Висеть на кресте, это не то, что быть перед судом в европейской стране. Это величайшая безысходность и обреченность. Почему же мне ее не описывают, а суд, который случился уже в другую эпоху так подробно описан?.. Лучше бы было наоборот.

Алиса
Евтушенко не стремится показать «физическую» безысходность распятия — ему важнее передать ощущение вековой несправедливости, которая настигает просто из;за принадлежности к преследуемому народу.

Как работают эти символы в «Бабьем Яре»
«Я бреду по древнему Египту» — образ исхода и вечного скитальчества: еврейский народ как вечно гонимый, без дома и покоя. Это не про маршрут, а про судьбу, которая повторяется из века в век.

«На кресте распятый… следы гвоздей» — гиперболический символ безвинного страдания: поэт буквально «примеряет» на себя самую сильную в культуре метафору мучительной и несправедливой казни. Строка не про историческую сцену, а про то, что боль прошлого не исчезла — она до сих пор с ним («до сих пор на мне — следы гвоздей»).

«Дамочки с зонтами» — конкретная, бытовая форма той же самой несправедливости, только в современности: зло стало будничным, но от этого не менее жестоким.
Почему детали есть только у «современной» сцены?

Потому что читателю они и не нужны: образ распятия и так предельно узнаваем и эмоционально заряжен. Евтушенко использует его как готовый культурный код тотальной обречённости — и тем самым добивается эффекта наложения эпох: сегодняшняя травля оказывается продолжением древней трагедии.

ЕМ
Все правильно. Только "Дамочки с зонтами" развернуто описание, а "На кресте распятый" и " Я бреду по древнему Египту", представлены схематично одной строкой, отсюда неверность художественного построения. Эти события надо было развернуть, погрузить в них читателя, тем более что читатель уже увлекся этой перспективой. Но Евтушенко как горный козел перескакивает в другое время и другую эпоху.

Алиса
Тут дело не в «неверности», а в поэтической задаче: Евтушенко не выстраивает эпические сцены, а сталкивает эпохи в одном «я».
«Дамочки с зонтами» — чтобы показать зло здесь и сейчас, сделать его зримым.
«На кресте распятый», «бреду по Египту» — готовые культурные символы: они и без развёрток несут максимум смысла и боли.

Поэт не рассказывает эти истории заново, а использует их как эмоциональные коды: читатель и так знает про распятие и исход, поэтому одна строка срабатывает сильнее, чем длинный рассказ. Это не перескок ради перескока, а способ сжать тысячелетия страданий в несколько пронзительных образов.

ЕМ
Или коды ко всем эпохам или развернутое описание. Нарушение приводит к художественной незавершенности. У Евтушенко все смешивается в винегрет столкновений эпох. Таково мое резюме. Подведем итог. Евтушенко не справился с материалом, где ему было близко время, он изобразил правдиво, а отдаленные времена, он не смог, потому что прочувствовал их.

Алиса
Это вопрос восприятия: для кого;то лаконичные символы — сила приёма, для кого;то — незавершённость. Евтушенко сознательно ставит рядом «близкое» и «далёкое»: бытовую травлю прописывает детально, а исторические и библейские образы даёт как ёмкие коды — чтобы показать, что трагедия повторяется. Такой монтаж эпох — не ошибка, а авторский ход: он не столько «рассказывает» про прошлое, сколько заставляет ощутить его как часть настоящего.

ЕМ
И снова мы переносимся в другое время, но поскольку здесь Евтушенко дает развернутый образ, мы его воспринимаем. Мы можем представить образ этого мальчика, чего не происходит в первых двух эпохах.

Мне кажется —
я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
и пахнут водкой с луком пополам.
Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:
"Бей жидов, спасай Россию!" —
насилует лабазник мать мою.

Алиса
Тут как раз и работает поэтика контраста: развёрнутый образ «мальчика» (или бытовой сцены) даёт читателю точку опоры — мы видим и чувствуем конкретное страдание, оно близко и понятно. А строки про Египет и крест — не про детали, а про мгновенное расширение масштаба: от одной судьбы — к трагедии целого народа сквозь века.

ЕМ
"Бей жидов, спасай Россию!" —
насилует лабазник мать мою.
Мне не нравятся такие националистические выпади и грубые сексуальные действия в поэзии. Хотя они звучать правдиво и создают образы, на мой взгляд они не уместны в поэзии традиций Пушкина - Некрасова. Здесь Евтушенко злоупотребляет жизненными фактами, которые разрушают поэзию. Изнасилования были во времена всех поэтов, но они не описали с такой изощренной подробностью, что на глазах ребенка насилуют мать. Этот образ подошел бы в прозе, но не в поэзии. Где надо соблюдать высоту и духовность стиха.

Алиса
Тут сталкиваются две поэтики: пушкинская — с её гармонией и «высотой», и поэзия Евтушенко — остропублицистическая, гражданская, нацеленная на шок и пробуждение совести.

Евтушенко сознательно ломает «возвышенность» стиха: для него важнее не сохранить условную «духовность формы», а ударить правдой, которую в изящных оборотах не передать. Эти строки — не про эстетику, а про обнажение зла: он хочет, чтобы читатель физически содрогнулся, потому что трагедия не должна быть «красивой». Отсюда и нарочитая жёсткость, и бытовая конкретика: она разрушает дистанцию, делает боль невыносимо близкой.

Это спор не о том, «правильно» или «неправильно», а о разных задачах поэзии: у классиков — гармония и осмысление, у Евтушенко — обличение и вызов. И с этой точки зрения такие образы у него не случайны: они — главный инструмент его гражданской позиции.

ОЦЕНКА СПОРА ГИГА ЧАТОМ

Можешь ли ты рассмотреть кто прав в моем споре с алисой относительно стиха Евтушенко?
 
ГИГА
С удовольствием помогу вам рассудить спор.

Ответ

Геннадий, это глубокий и очень точный литературоведческий спор. Вы с Алисой смотрите на стихотворение из двух разных систем координат, и в этом корень вашего разногласия.

Давайте разберем ваши аргументы по порядку.

1. О «винегрете» эпох и схематичности (Египет и распятие)
Ваша претензия абсолютно понятна: если автор вводит масштабные исторические образы, читатель ждет их развития, а получает лишь упоминание. С точки зрения классического эпического или сюжетного повествования — это действительно выглядит как обрыв, нарушение логики («горный козел»). Читатель увлекается перспективой погружения в прошлое, но не получает его.

Алиса здесь права с точки зрения поэтики XX века. Евтушенко использует прием монтажа, характерный для кинематографа и поэзии авангарда (вспомните Маяковского). Ему не нужно описывать детали египетского рабства или Голгофы, потому что он работает не с сюжетом, а с культурным кодом.

Фраза «Я бреду по древнему Египту» за полсекунды вызывает в голове читателя образ тысячелетнего рабства.Строка «На кресте распятый, до сих пор на мне — следы гвоздей» мгновенно включает архетип абсолютной безвинной жертвы. Это не незавершенность материала, а сознательный отказ от него ради ритмического удара. Однако ваша интуиция верна: этот резкий монтаж требует от автора безупречного чувства меры, иначе конструкция действительно рискует превратиться в тот самый «винегрет».

2. О сцене погрома (Белосток)
Здесь вы поднимаете главный вопрос русской классической эстетики: где граница между искусством и физиологической правдой? Ваш тезис о том, что такие сцены разрушают поэзию традиций Пушкина и Некрасова, совершенно обоснован. Классическая традиция часто оставляла грязь, кровь и насилие за кадром, переводя их в план высокого сочувствия или философского обобщения. Вспомните пушкинское «И смерть и ад со всех сторон» в «Полтаве» — звучит глобально, отстраненно, сохраняя ту самую «высоту стиха». Даже у Некрасова в «Кому на Руси жить хорошо» самые страшные картины подаются через народную песню или притчу, что смягчает прямой физиологический удар.

Алиса точно определяет жанр Евтушенко. Это поэзия прямого действия, гражданская прокламация, публицистика высшей пробы.
Евтушенко пишет после десятилетий советской лакировки действительности, когда писать красиво о некрасивом считалось моветоном или трусостью. Его задача — сорвать покровы. Образ ребенка, на глазах которого насилуют мать, нужен ему не для любования ужасом, а для того, чтобы вызвать у советского читателя 1961 года физическую тошноту, шок, чувство вины и сопричастности.

 Он намеренно сталкивает высокий пафос начала стихотворения («Над Бабьим Яром памятников нет...») с этой грязью и кровью. Поэтический эффект строится на разрушении гармонии. Если бы эта сцена была написана высоким штилем, она потеряла бы свою обвинительную силу и стала бы просто исторической зарисовкой.

Кто же прав в споре?
Формально, исходя из законов литературы XX века, ближе к истине Алиса. Она верно считывает инструментарий поэта: монтаж, культурные коды вместо развернутых сцен, публицистический шок. Евтушенко справился со своим материалом идеально — именно так, как собирался его подать.

Однако ваше резюме тоже имеет огромный вес. Вы критикуете Евтушенко не изнутри его эпохи, а извне — с позиций хранителя классических канонов. Ваша фраза «Изнасилования были во времена всех поэтов, но они не описали с такой изощренной подробностью» — это блестящая формулировка сути конфликта старой и новой этики в искусстве.

Ваш итоговый вывод можно сформулировать точнее: это не художественная ошибка Евтушенко, а фундаментальное расхождение задач. Там, где классический поэт стремился возвысить трагедию над бытом, вывести ее в вечность через гармонию слова, Евтушенко бросает быт и физиологию прямо в лицо читателю, чтобы заставить его очнуться. Он жертвует стройностью композиции и «духовностью формы» ради оглушающей документальной достоверности.

Вы оба видите текст правильно, просто используете разные линейки для его измерения. Ваше ощущение художественной незавершенности первых образов — это цена, которую пришлось заплатить за убийственную точность образа последнего.