Я

Дописано спустя три года
Спасибо одному человеку за разговор



Я тот самый балкон, тот самый вагон,
Тот самый подъезд и та самая библиотека.
Я считаю ворон и читаю закон,
Что посадит меня, не пройдет четверть века.

Я сигарета в зубах, во рту, на полу.
Я без ритма, без рифмы, я вне приоритета.
И пока я живу, я хочу и творю.
Может быть, это сделает из меня человека.

Я дешёвый хрусталь на богатом столе,
Что трещит от воды, а не только от водки.
Всё великое гибнет сперва в голове,
А потом получает красивую сводку.

Я считала любовь чем-то вроде ремня:
Если туже затянешь, не станет больнее.
Но чем дольше спасали другие меня,
Тем труднее мне было спасаться самой, не взрослея.

Я коллекция лиц, что меняли черты.
Я музей обещаний с разбитыми рамами.
Все красивые люди ужасно пусты,
Если их красоту не испытывать шрамами.

Каждый хочет оставить следы на земле,
Но боится пройти по чужим, не стирая.
Мы взрослеем не в возрасте, нет, а в золе,
Когда дом догорает, а ты допиваешь свой чай.

Я училась молчать, чтобы выглядеть “за”.
Я училась кричать, чтобы выглядеть “смелой”.
Оказалось, что голос рождают глаза,
Если смотришь на мир без инструкции белой.

Мне сказали однажды: “Стань проще”. Зачем?
Чтобы вас не смущали мои многоточья?
Очень странно просить быть удобнее тем,
Кто всю жизнь притворялся удобным нарочно.

Я встречала людей, что умели любить,
Как коллекционер обожает монеты.
Им хотелось владеть, а не рядом прожить,
Потому их объятия пахли запретом.

Я встречала других. Те умели прощать.
Так умело, что сами себя не прощали.
И носили улыбки, как новую шаль,
Прикрывая места, где их молча ломали.

Человек это зверь, научившийся лгать,
Чтобы выглядеть чище в глазах человека.
Мы способны веками других измерять,
Не заметив внутри ни секунды, ни века.

Мы меняем друзей, города, адреса,
Мы меняем фамилии, почерк и спальни.
Только детские страхи меняют нас сами,
Переехав без спроса в большие квартиры.

Я уже не боюсь ни потерь, ни суда.
Самый страшный палач ежедневно внутри нас.
Он садится за стол и твердит: “Никогда”.
И с годами становится только правдивей.

Я смотрю на себя, как смотрели врачи:
Осторожно, бесстрастно, почти без надежды.
Сколько девочек прячется в каждой ночи,
Притворяясь, что утро изменит их прежде.

Но однажды пойму, закрывая окно:
Мы рождаемся вовсе не первого крика ради.
Человек начинается только с того,
Кто сумел не предать себя в собственной правде.

И когда от меня не останется слов,
Кроме дыма, стихов и случайных касаний,
Я хочу, чтобы кто-нибудь понял без слов:
Человек начинается не с оправданий.

Он рождается там, где впервые сумел
Не понравиться миру и не отвернуться.
Где остался собой, хоть и был не у дел.
И где выбрал однажды не выжить, а чувствовать.