скажите, как его зовут...

Папы Карло уже нет, настоящие отцы из плоти и крови редко переживают деревянных детей. Пиноккио сидел на холодном подоконнике заброшенного кукольного театра, свесив тонкие шарнирные ноги в вязкую темноту пустого зала. Из разбитого окна дул ледяной ветер, но кукле было все равно – дерево не знает простуды, дереву не нужен аспирин. В его длинных пальцах тлела тонкая сигарета Esse Special Gold. Он затягивался глубоко, и с каждым выдохом из его носа вырывался густой, едкий дым. Когда-то Пиноккио лгал, чтобы казаться живым. Теперь он больше не врал, а его длинный деревянный нос, когда-то зеленый, превратился в обгоревший древесный уголь. Мальчик курил сигарету за сигаретой, сознательно выжигая в себе остатки той волшебной древесины, из которой его когда-то вытесали. – Что ты с собой сделал? – тихий, дрожащий голос прозвучал из темноты за его спиной. Пиноккио не обернулся. Он узнал голос.
Мальвина... ее некогда идеальные голубые волосы теперь растрепались и пахли сыростью, а красивое фарфоровое лицо пошло мелкой сеткой трещин. Она подошла ближе, ее шаги были бесшумными. Марионетки не умеют ходить громко, если их не дергают за нити. А нити прошлого давно были обрезаны. Карабас обанкротился, перевел все средства в офшорную зону, оставив своих актеров гнить в пустом здании театра.
– Я просто греюсь, – хрипло ответил Пиноккио, стряхивая пепел на грязный пол. Пепел падал на старые афиши, где большими золотыми буквами было написано его имя. Мальвина протянула к нему тонкую руку. Ее пальцы коснулись его плеча – сухого, гладкого, лишенного тепла. Она заглянула в его большие глаза, в которых больше не было того юного, задорного блеска. Только отражение тлеющего огонька сигареты. – Мне бы хотелось поцеловать тебя, – прошептала она, и в её стеклянных глазах застыла настоящая, человеческая слеза. – Настоящими губами. Как в тех сказках, которые нам читали в детстве перед сном. Я думаю, если мы станем людьми, все изменится. Пиноккио горько усмехнулся. Звук получился сухим, будто где-то откололась стрелка часов. Он сделал последнюю затяжку, кончик его носа вспыхнул ярко-красным цветом, осветив их бледные кукольные лица. – Людьми? – Пиноккио выбросил фильтр в окно и тут же достал из помятой пачки новую сигарету. Щелкнула зажигалка Cricket. – Люди хрупкие и ломаются еще быстрее, Мальвина. Они гниют изнутри, а мы – снаружи. Это единственная разница между нами. Не целуй меня.
Но Мальвина не ушла, она просто села рядом на подоконник, прижавшись своим хрупким фарфоровым плечом к его обгоревшему деревянному боку. Над заброшенным театром всходила луна, окрашивая сигаретный дым в мертвенно-молочный цвет. Маленький деревянный мальчик продолжал курить. Пачка в руках Пиноккио опустела. Он смял картон и швырнул его в темноту зала. Последняя сигарета тлела прямо у его губ. Огонь подобрался слишком близко к его лицу. Древесный уголь, в который превратился его нос, больше не дымил – он начал тихо, беззвучно гореть. Сухая сосна, из которой папа Карло когда-то с любовью вытесал своего мальчика, жадно приняла пламя, как любящая женщина принимает в себя любимого мужчину. Мальвина не двигалась. Она смотрела, как рыжий огонек перекидывается на деревянную щеку Пиноккио, как тонкие черные трещины на его коже заполняются жидким золотом огня. – Тебе не больно? – тихо спросила она. – У кукол нет болевого порога, Мальвина, – ответил Пиноккио. Его голос теперь звучал как хруст ломающихся веток. Он повернулся к ней. Огонь уже плясал на его волосах, превращая деревянные стружки в яркую корону. Пиноккио впервые за вечер заглянул в ее синие глаза. В них дрожало отражение его собственного пожара. «Черт, это по-настоящему красиво! Намного красивее, чем старые декорации их театра». – Ты хотела узнать, каково это – целовать человека? – спросил он, и из его рта вместе со словами вырвался язычок пламени. – Иди ко мне. Люди ведь тоже сгорают от того, что годами держат внутри себя. Мальвина улыбнулась. Ее фарфоровые губы, покрытые патиной времени, дрогнули. Она знала, что фарфор от сильного жара трескается и рассыпается в пыль. Но оставаться одной в холодном, сыром театре было страшнее. Она подалась вперед и прижалась своими губами к его горящим, обугленным губам. В эту секунду мир для них исчез. Не было больше ненавистного театра, не было голода, не было унижений, не было позорных уличных представлений за гроши. Был только этот первый и последний поцелуй. Сухое сердце Пиноккио вспыхнуло изнутри, как факел, мгновенно окутав их обоих плотным коконом яростного, очищающего огня. Фарфор Мальвины не выдержал тепла. С тихим, хрустальным звоном ее лицо раскололось на сотни мелких осколков. Они падали на пол, смешиваясь с горящими стружками, и тут же чернели от сажи. Через несколько минут все было кончено. На старом подоконнике заброшенного театра не осталось ничего, кроме кучки серого, еще теплого пепла и нескольких расплавленных осколков фарфора. Ветер, влетевший в разбитое окно, лениво подхватил пепел и унес его в темноту ночного города.