Зачем писатели сами себе мешают

ДЛИННОПОСТ!
 
Мне давно хотелось написать о людях, которые добровольно усложняли себе литературную работу. Не потому, что им не хватало обычных слов, сюжетов и размеров, а потому, что обычной свободы им было мало.
 
Со стороны это выглядит почти нелепо. Можно просто написать роман — но автор запрещает себе употреблять самую частую букву языка. Можно сочинить сонет — но автор требует, чтобы каждую его строку разрешалось заменить одной из девяти других. Можно выразить мысль нормальным предложением — но автор заставляет её пройти через палиндром, акростих, анаграмму или повторное членение слова.
 
Возникает естественный вопрос:
"Зачем самому строить клетку, а потом героически пытаться из неё выбраться?"

Но, кажется, именно здесь и начинается самое интересное. Ограничение не только отнимает возможности. Оно создаёт такие возможности, которых без него вообще не существовало.

-- Французы, математики и литературные крысы --

В 1960 году Раймон Кено и Франсуа Ле Лионне основали Oulipo — «Мастерскую потенциальной литературы». В неё вошли не только писатели, но и математики. Их интересовала литература, построенная по заранее выбранным правилам: комбинаторным, лексическим, геометрическим, числовым. Сами улиписты сравнивали автора с крысой, которая сначала строит лабиринт, а затем ищет из него выход.
 
Один из самых известных примеров — книга Кено «Сто тысяч миллиардов стихотворений». Он написал десять сонетов, причём все первые строки были взаимозаменяемы, все вторые — тоже, и так далее до четырнадцатой. Рифмы и синтаксические конструкции были рассчитаны таким образом, чтобы из этих полосок можно было собрать 10^14 (порядка ста триллионов) регулярных сонетов. Автор написал сравнительно небольшой набор строк, но построил машину, потенциально производящую сто тысяч миллиардов текстов.
 
Жорж Перек написал роман «Исчезновение» (ориг. «La Disparition»), полностью отказавшись от буквы e, самой употребительной во французском языке. Затем он создал почти противоположную книгу — «Возвращающиеся» (ориг. «Les Revenentes»), где из гласных разрешена только e.
 
Был и метод S+7: каждое существительное исходного текста заменяется седьмым следующим существительным из выбранного словаря. Получается уже не свободное сочинение, а литературная трансформация по алгоритму. Причём результат зависит и от исходника, и от словаря, и от того, как новая лексика начинает перестраивать смысл.
 
Всё это легко принять за интеллектуальную игру. Иногда так оно и есть. Само наличие ограничения ещё не превращает текст в искусство. Роман без буквы е может оказаться скучным романом без буквы е, а палиндром — бессмысленным набором слов, который одинаково плохо читается в обе стороны.
 
Ценность появляется тогда, когда ограничение перестаёт быть фокусом и начинает порождать содержание.
 
Не автор кое-как протаскивает заранее придуманную мысль через препятствие. Препятствие само вынуждает мысль измениться.

-- До Oulipo тоже любили странности --

Французы не изобрели литературу с ограничениями. Они скорее дали ей особое имя, систематизировали её и сознательно сблизили письмо с математикой.
 
В русской традиции формальные странности появились задолго до XX века. Ещё Симеон Полоцкий использовал барочные словесные и зрительные конструкции: поэтические лабиринты, каллиграфические стихи, фигуры, в которых расположение текста на странице становилось частью произведения.
 
Уже здесь стихотворение существовало не только как последовательность красивых мыслей. На него можно было смотреть как на устройство.
 
Позже футуристы пошли другим путём. Они не просто выбирали внешнее правило, а вмешивались в саму материю русского слова: пересобирали корни, создавали новые глаголы и существительные, сталкивали звучание с привычным значением. Хлебниковское словотворчество было не случайной россыпью неологизмов, а последовательной попыткой обнаружить внутри языка ещё не реализованные модели (к некоторому огорчению тех, для кого словарь является не хранилищем языка, а его пограничной службой).
 
Особенно показателен Хлебников-палиндромист. После ранних палиндромных опытов он написал посвящённую Стеньке Разину поэму, построенную из строк, читающихся в обе стороны. Сам Хлебников называл такую речь «двояковыпуклой» (для справки: палиндром — это текст, одинаково читающийся слева направо и справа налево, если не учитывать пробелы и знаки препинания; самый известный русский пример — «А роза упала на лапу Азора»).

И тут обнаруживается важная вещь. Палиндром ограничивает не только выбор слов. Он вторгается в синтаксис: заставляет переставлять члены предложения, искать необычные формы, нарушать привычную причинность речи. Исследователи русских палиндромных поэм прямо рассматривают их грамматику как результат взаимодействия жёсткого буквенного ограничения с ритмом, рифмой, строфикой и стилистикой.
 
То есть в хорошем палиндроме странный синтаксис возникает не потому, что автор «не умеет нормально сказать». Он возникает потому, что одновременно действует несколько законов.

-- Русская комбинаторная ветвь --
 
Во второй половине XX века русская формальная поэзия образовала уже довольно широкое поле: палиндромы, оборотни, равнобуквицы, анаграмматические конструкции, акростихи, визуальные тексты.
 
Дмитрий Авалиани работал, среди прочего, с листовертнями — короткими текстами, которые после поворота листа на 180 градусов превращаются в другой текст. Здесь чтение зависит уже не только от направления строки, но буквально от положения предмета в пространстве.
 
Герман Лукомников и Сергей Федин при участии Авалиани подготовили «Антологию русского палиндрома, комбинаторной и рукописной поэзии» (да, это легитимная поэзия), куда вошли тексты, построенные на чтении с конца, перестановке и отсечении букв, смене пробелов и других формальных преобразованиях
 
Александр Бубнов (палиндрозавр ДООСа — «Добровольного общества охраны стрекоз»; подробнее об этом авангардном поэтическом содружестве — в следующем дневнике) занимался уже не только созданием палиндромов, но и их теоретической типологией: исследовал палиндромные и околопалиндромные формы как отдельную область стиховой техники (сейчас, кстати, на стихире он исследует какую-то свою версию интегрального стиха).
 
Поэтому странная поэзия с ограничениями — не французская забава, случайно занесённая к нам переводами. У русской литературы есть собственная линия: от барочного лабиринта через футуристическое словотворчество к палиндромным поэмам, листовертням и современной комбинаторике.

-- Современные продолжения --

В поэзии конца XX — начала XXI века ограничение перестало быть только буквенной головоломкой. Лев Рубинштейн сделал правилом сам материальный носитель: его последовательные тексты размещались на отдельных библиотечных карточках, поэтому перелистывание, нумерация и паузы между фрагментами становились частью поэтической формы.
 
Дмитрий Пригов строил многие произведения как серии и повторяемые шаблоны, последовательно пропуская через одну конструкцию разные голоса, клише и идеологические языки. Канадский поэт Кристиан Бёк в книге Eunoia написал пять разделов-липограмм, в каждом из которых разрешена только одна гласная: сначала a, затем e, i, o и u. А участник Oulipo Жак Жуэ придумал «стихотворение метро»: строка сочиняется в голове, пока поезд движется между станциями, и записывается только во время остановки; число строк определяется длиной поездки.
 
Выходит, что современное ограничение может быть буквенным, серийным, материальным, пространственным или временным — автор ограничивает уже не только словарь, но и способ существования текста.
 
Литература ограничений — не музей словесных курьёзов и не соревнование в технической ловкости. От фигурных стихов и палиндромов до липограмм, карточных текстов, серий и стихотворений метро меняется лишь материал, на который накладывается правило: буква, строка, словарь, носитель, пространство или время письма.
 
Мне однажды встретилась мысль в одном современном эссе, что новая поэтическая форма утверждается одним из двух способов. Первый — единичное и настолько убедительное произведение, что созданное для него устройство сразу начинает восприниматься не как случайный приём, а как самостоятельная возможность литературы. Второй — серийность: автор снова и снова возвращается к одному принципу, проверяет его на разных сюжетах, интонациях и объёмах, пока повторяемое ограничение не превращается в узнаваемую систему. Иначе говоря, форма рождается либо в результате исключительного попадания, либо благодаря накоплению примеров. Один текст способен открыть дверь; серия доказывает, что за дверью находится не декорация, а целое пространство.
 
А смысл всегда остаётся тем же: автор добровольно отказывается от части доступных возможностей, чтобы заставить язык пойти туда, куда по привычке он не пошёл бы. Само по себе ограничение ещё ничего не гарантирует, но в сильном произведении оно перестаёт быть внешним трюком — начинает порождать ритм, синтаксис, образ и способ мышления. Поэтому вопрос, пожалуй, стоит ставить не так: зачем писателю самому себе мешать? Гораздо интереснее другое: что начинает говорить язык, когда привычный путь ему перекрыт?

-- Источники и литература --

1. Oulipo. Historique de l’Oulipo.
 
2. Oulipo. Cent mille milliards de po;mes.
 
3. Oulipo. Georges Perec.
 
4. Oulipo. S+7.
 
5. Jouet J. Po;me de m;tro.
 
6. Ерёмин И. П. Поэтический стиль Симеона Полоцкого // Труды Отдела древнерусской литературы. 1948. Т. 6.
 
7. Бирюков С. Е. О трансформационной поэтике // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН. 2016. № 1.
 
8. Импости Г. Э. Раннее словотворчество Велимира Хлебникова // Труды Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН. 2019. № 1 (19).
 
9. Бубнов А. В. Палиндромия: от перевертня до пантограммы // Новое литературное обозрение. 2002. № 57.
 
10. Антология русского палиндрома, комбинаторной и рукописной поэзии / сост. Г. Лукомников, С. Федин; консультант Д. Авалиани. М.: Гелиос АРВ, 2002.
 
11. Зубова Л. В. Языки современной поэзии. М.: Новое литературное обозрение, 2010.
 
12. Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007) / под ред. Е. Добренко, М. Липовецкого, И. Кукулина, М. Майофис. М.: Новое литературное обозрение, 2010.
 
13. B;k C. Eunoia. Toronto: Coach House Books, 2001.
 
14. Rubinstein L. Selected Poems. New York: Ugly Duckling Presse, 2020.
 
(ссылки бы добавил, но не рискну тут)

Изображение сгенерировано AI (ChatGPT).