Когда ломаются ангелы

Крылья намокли, испачканы в грязной воде.
Небо закрылось. И город вокруг безучастен.
Он одинаково лишний теперь и везде,
смытый дождём, разлетевшийся разом на части.
Мимо прохожие шли, открывая зонты,
прятали лица в шарфы от холодного ветра,
ангел в грязи — это просто капкан пустоты,
ради которого нет ни тепла, ни ответа.
Перья поблекли, сливаясь с асфальтовой мглой,
звезды разбились о серую грязную лужу.
Он не плохой, не хороший, он просто чужой.
Вдруг осознал: он нигде, никому и не нужен.
Он поднимался, ломая суставы крыла,
рвался навстречу закрытому наглухо небу,
только вот лужа под ним ожила и текла,
вязким проклятьем холодного мертвого склепа.
Выше толчок — и тяжелая грязная плеть
снова сбивает назад, на холодные плиты,
если рожден был летать, то как здесь уцелеть,
если все выси дождем и туманом размыты?
Каждый прыжок оставлял лишь мазутный рубец,
белый пушок превращался в дорожную накипь,
точно слоями на крылья ложился свинец,
словно земля на него налагала печати.
Он ослеплен этой жаждой вернуть высоту,
но увязает в трясине бетонного лона,
с неба срывается град, забивая мечту,
чистое прошлое делая черным и темным.
Чем тяжелее порыв, тем сильнее позор:
смыты остатки небесного светлого блеска,
город глядит на него, как немой прокурор,
в топкую жижу вминая легко и без всплеска.
Он перестал. Опустился на мокрый гранит.
Выдохнул боль. Больше неба у неба не клянчил.
Если земля так упрямо и грубо молчит,
Значит, исход этой битвы был сразу оплачен.
Крылья сложились, покрытые плотной смолой,
Стали тяжелым, глухим, непроглядным доспехом.
он обернулся — и слился с бетонной стеной,
став для прохожих лишь тенью и скомканным эхом.
Уже не ангел. Но больше он и не мишень
для бесконечных ударов судебного рока,
грязь застывала, даруя надежду на день,
где, не получится с ним обойтись так жестоко.
Вдруг среди туч, где смыкался не тающий лед,
кто-то заметил: сквозь панцирь мазута и пыли
там, под запекшейся коркой, начался отсчет —
черные, сильные, новые крылья ожили.

23.07.26