Учительница

  Я знал одну учительницу русского языка и литературы, Елизавету Николаевну. Да-да, как знаменитую российскую императрицу из истории Российской империи. Она и правда держалась, как настоящая императрица: гордая осанка – вытянутая как струна прямая спина; тяжёлый выдержанный взгляд из-под толстых очков, будто она не просто смотрит, а оценивает; длинные, чуть рыжеватые волосы, собранные назад, выглядели безупречно аккуратно. Одежду она всегда носила классическую: блузку и юбку, а если было холодно, то поверх блузки ещё надевала и кофту. И, конечно, неизменные туфли на толстом каблуке — скорее всего для устойчивости и возможно из-за возраста. Интересно, сколько этих пар туфель у неё было?
Ей было пятьдесят шесть лет: она и выглядела на свой возраст по меркам того времени - не полная, но и не хрупкая, плотная, сбитая, с ощущением внутреннего веса, ростом около ста семидесяти пяти и казалось, что она занимает больше пространства, чем есть на самом деле.
 Я до сих пор представляю её за учительским столом: гордый вид, оценивающий взгляд  и неудачные попытки где-то пошутить - скорее всего она просто не умела этого делать и вдобавок не была ласкова с учениками. Елизавета Николаевна была властной, независимой  женщиной, которая, казалось, не знала, что такое нежность и любовь, хотя была замужем и имела двух взрослых детей: дочь и сына. И, кстати, её муж был полной противоположностью — он работал на руководящей должности и был с людьми открытым и добрым человеком, всегда мог и пошутить, знал довольно много занимательных историй и анекдотов. Он не был строгим и требовательным, а был уважаемым, востребованным человеком в обществе. Впрочем, сын тоже перенял его черты характера, в отличие от дочери, которая больше походила на мать.
 Помню, я учился в шестом классе и заболел на начальной стадии гриппа, пройдя два километра по морозу, я пришёл в школу, и только усугубил болезнь, но мне нужно было подтягивать математику, поэтому никак нельзя было оставаться дома. А вот на уроке литературы Елизавета Николаевна не хотела этого признавать и я весь урок читал роман "Капитанская дочка" Пушкина, чихая, сморкаясь в платок, с тяжёлой головой — короче, мучаясь все сорок пять минут урока. Учительница будто не замечала или не желала замечать этого — она просто проверяла домашние задания в тетрадях, спокойно и ровно, как будто перед ней не больной ученик, а ещё один пункт из списка. Тогда мне это казалось жестокостью. Теперь – я понимаю: это был её порядок, её мир, где для слабости не было места. И вот именно этот человек ворвался в порядок пацанского мира.
Теперь я расскажу историю, которая произошла вечером восемнадцатого сентября на территории школьного двора.
Наша школа объединяла учеников и учителей разных национальностей, поскольку потомки целинников жили на освоенных землях Казахстана, не считая коренного населения. И русский язык был основным языком общения между народами, несмотря на то, что все проживали на исконных казахских землях.
Так вот инцидент произошёл на национальной почве: один из учеников восьмого класса, скажем так, Паша - русский по национальности, обозвал одноклассника казаха Марата «чуркой» за что, тот избил его за школьным двором. Вроде честная драка, но этот Пашка захотел продолжения, забив ему «стрелку» за школой — толпа на толпу. Вечером двор начал заполняться, сначала по одному, потом группами: кто-то в спортивной куртке после секции баскетбола, а кто-то прибежал из дома, потому что «там собираются наши». Странно, что никто не шёл драться за Пашку или Марата, их разборки исчезли из центра. Каждый шёл за «своих», за обидные слова, которые кто-то сказал, за внезапно возникшую границу. Это было неким накоплением, давлением, которое должно было вырваться наружу - в виде агрессии с помощью кулаков. Каждый был готов драться не за самого Пашку, а за идею национализма. 
Марат собрал своих ровесников — казахов, Павел — всех, кто представлял славян, а также немцев, ингушей и вообще всех, кто был за «своих».
 Территория за школой представляла собой бывшее футбольное поле, которое издавна было местом для «битв» или игр, если новое поле находилось на ремонте.
И вот они стояли друг напротив друга, по сорок человек с каждой стороны.
- Хватит!       
- Училка, - окликнул кто-то из пацанов.
Елизавета Николаевна ворвалась в толпу, глухо отстукивая каблуками землю, без суеты, без страха, без сомнении.
- Хватит, я сказала! – повторила она, громко, жёстко, разрезая воздух.
Она оглядела толпу: чуть повернув голову слева направо, потом сняла очки, достала носовой платок и начала протирать их, не отводя глаз.
- Всем разойтись, кроме зачинщиков. Вы двое - ко мне в класс, - обратилась она к Пашке и Марату.
 Откуда она узнала про инцидент и вечернюю драку? Тут и к бабке не ходи. Да, скорее всего, Елизавета Николаевна имела свою агентуру «девчонок», которые докладывали ей обо всём, что происходило и не только в её классе. Это позволяло ей реагировать на поступки учеников, держать на контроле и вести эффективно воспитательную работу.
 Было восемь вечера.
- Так. Вы вдвоем - за первую парту. Вместе. Ты! - обратилась она к Павлу, - ты оскорбил человека, исказив его происхождению. Думаешь, это сила? Ты находишься на его земле, кушаешь его хлеб, который выращен на его земле. Ты – нацист? Ты убеждён, что ты являешься выше его – «высшей нацией»? Ответь мне.
- Нет, Елизавета Николаевна, – пробурчал, виновато Пашка.
- Так, почему ты его так назвал?
- Просто так.
- «Просто так», Пантелеев, ничего не бывает. Значит, были предпосылки.
Давай разбираться, а ты Жакишев, слушай, - и до тебя доберёмся.
Она выдохнула, сделав паузу, - Слушаем тебя, Пантелеев.
- Я… я… я не знаю, что сказать - после некоторой паузы ответил Паша.
- Запомни, Пантелеев, все войны начинаются с таких вот мелочей, которые накапливаются и превращаются в большой ком и выливаются во вражду и убеждённость в своей безгрешности и принадлежности к некой «высшей расе», которой, как тебе известно, не существует, но именно к ней себя причисляли представители фашистской Германии, как тебе – это известно.
Так вот, скажи мне Паша… ты фашист? – обратилась Елизавета Николаевна.
- Нет! Что Вы, Елизавета Николаевна? -  вытянув шею, удивлённо и возмущённо ответил Пашка.
- Ну, вот и прекрасно, разобрались, теперь к тебе Жакишев.
Она перевела взгляд на Марата.
- Марат, ты ответил кулаками, это не сила, а реакция, и я вполне могу понять тебя. Но помни сила – это когда ты можешь остановиться, не опускаясь до уровня людей, которые позволяют себе недопустимые вещи. Ты меня понял?
- Да!
- Что ты понял?
- Что я прав и не прав.
Она усмехнулась.
- Интересная логика у тебя, Жакишев. Наверное, ты сейчас смущён, но уверен в своей правоте. Конечно, правда за тобой, как можно подумать, но «правда» у каждого своя. У Пантелеева – своя сила, у тебя – своя. Что остаётся?  Меряться силой, у кого её больше. Нет, Марат – сила, как я уже сказала – вовремя остановиться.
- Вы, Елизавета Николаевна, конечно правы, но я хочу добавить: дело вовсе не в силе, а в чести. Я отстаивал - честь казаха, и не потерплю такого отношения, когда на нас смотрят свысока. Наши предки решали силой и, я думаю это правильно. И… можно я останусь при своём мнении.
- Хорошо, Марат.  А ты что-нибудь скажешь, Павел?
- Ничего. Он прав. Можно я попрошу у него извинения.
- Проси, как полагается.
- Мара, извини, без обид. Я был не прав!
- Ну, вот и хорошо, - улыбнулась Елизавета Николаевна.
С завтрашнего дня вы будете сидеть вместе за одной партой. И так будет не только с вами - я рассажу всех так, как посчитаю нужным - по своей «правде».  И завтра на общей школьной линейке мы обсудим эту проблему и внесём некоторые корректировки. А сейчас мальчики, пожмите друг другу руки и можете быть свободны.
Пацаны ушли.
Елизавета Николаевна села за свой учительский стол, тяжело вздохнув, сняла очки и посмотрела в окно, за ним было темно, на часах было начало десятого. Только сейчас она почувствовала усталость. Она вспомнила, что бросила готовку к ужину и в спешке прибежала сюда.
«Надеюсь, доча накормила всех…»