Учительница

  Знал я одну учительницу русского языка и литературы – Елизавету Петровну. Да-да, именно так её и звали, как знаменитую императрицу из истории Российской империи. И держалась она в самом деле по-царски: гордая осанка, тяжёлый, пристальный взгляд из-под очков с толстыми линзами, оценивавший каждого, на ком останавливался. Длинные, чуть рыжеватые волосы, собранные назад, всегда выглядели безупречно. В одежде, она предпочитала классический стиль: блузки и юбки, а если было холодно, то поверх блузки надевала кофту. И, конечно, неизменные туфли на толстом каблуке – скорее всего, ради устойчивости, но возможно, и в силу возраста. Интересно, сколько пар таких туфель имелось у неё?

  Было ей пятьдесят шесть лет, и выглядела она по меркам того времени вполне на свой возраст: не полная, но и не хрупкая, плотная, сбитая, с ощущением внутреннего веса. Ростом около ста семидесяти пяти сантиметров, она занимала, казалось, больше пространства, чем ей было отведено в действительности.

  До сих пор представляю её за учительским столом: гордый вид, оценивающий взгляд и неудачные попытки пошутить. Сейчас я понимаю, что, скорее всего, она просто не умела этого делать, да и не отличалась ласковым обращением с учениками.

  Елизавета Петровна была властной, независимой женщиной, не знавшей, казалось, нежности и любви, хотя сама была замужем и имела взрослых детей – дочь и сына.
 
  Кстати, муж её представлял собой полную противоположность супруги. Занимая руководящую должность, он оставался открытым и добрым человеком, легко находил общий язык с людьми, умел пошутить и знал немало занимательных историй и анекдотов. Строгим и требовательным назвать его было нельзя, зато уважением окружающих он пользовался заслуженно. Сын перенял отцовские черты характера, в отличие от дочери, которая темпераментом больше походила на мать.

  Помню, в шестом классе я подхватил грипп. Болезнь была на начальной стадии, но, пройдя два километра по морозу и добравшись до школы, я лишь усугубил её. Однако необходимость подтянуть математику не позволяла мне остаться дома.

  На уроке литературы Елизавета Петровна не захотела считаться с моим состоянием. Весь урок, чихая, сморкаясь в платок и чувствуя, как тяжелеет голова, я читал роман Пушкина «Капитанская дочка». Короче говоря, сорок пять минут сплошных мучений.

  Ну а учительница не замечала или не желала замечать моего недомогания – она просто проверяла домашние задания в тетрадях, спокойно и невозмутимо, не обращая внимания на то, что перед ней сидел больной ученик, а не безликая строчка в классном журнале. Тогда мне это казалось жестокостью. Теперь я понимаю: таков был её порядок, её мир, в котором не оставалось места для слабости.

  Именно этот человек ворвался в упорядоченный мир пацанской жизни.

  Расскажу историю, произошедшую вечером восемнадцатого сентября на территории школьного двора.

  Наша школа объединяла учеников и преподавателей разных национальностей. Потомки целинников жили на освоенных землях Казахстана бок о бок с коренным населением. Русский язык стал основным средством общения между представителями разных народов. При этом все мы жили на исконно казахской земле.
 
  Инцидент произошёл на национальной почве. Один из учеников восьмого класса, назовём его Пашей, русский по национальности, обозвал своего одноклассника-казаха Марата «чуркой», за что тот избил его за школьным двором. Казалось бы, обычная драка, но Пашка решил продолжить разбирательство, забив Марату «стрелку» за школой – толпа на толпу.
 
  Вечером двор стал заполняться ребятами. Сначала подтягивались по одному, затем собирались в группы. Кто-то был в спортивной куртке после баскетбольной секции, а кто-то, услышав клич «Там собираются наши!», прибежал из дома.

  Странно, но никто не шёл драться именно за Пашку или Марата. Их личная ссора отошла на второй план. Каждый "шёл" за «своих» – из-за обидных слов, сказанных кем-то, из-за внезапно возникшей границы между теми, кто ещё вчера учился в одних кабинетах и ходил по тем же школьным коридорам. Всё это напоминало долго копившееся напряжение, которое теперь должно было вырваться наружу, обернувшись агрессией и кулачной расправой. 

  Каждый был готов драться не столько за самого Пашку, сколько за националистическую идею, которую он в тот вечер олицетворял.

  Марат собрал своих ровесников – казахов, Павел – всех, кто представлял славян, а также немцев, ингушей и вообще всех, кто был за «своих». С каждой стороны собралось человек по сорок.

  Территория за школой представляла собой бывшее футбольное поле, которое издавна служило местом для «битв» или игр, если новое поле находилось на ремонте.

  И вот они стоят друг напротив друга, готовые к столкновению.

  – Хватит!

  Елизавета Петровна ворвалась в толпу, глухо отстукивая каблуками по земле, без суеты, страха и каких-либо сомнений.

  – Училка! – выкрикнул кто-то из пацанов.

  – Хватит, я сказала! – повторила она громко и жёстко, словно разрезая словами воздух.

   Чуть поведя головой слева направо, она оглядела толпу, достала носовой платок и, сняв очки, начала протирать их, не отводя глаз от мальчишек.
 
  – Всем разойтись, кроме зачинщиков. Вы двое – ко мне в класс! – обратилась она к Пашке и Марату.

  Откуда она узнала про инцидент и вечернюю драку? Тут и к бабке не ходи. Скорее всего, у Елизаветы Петровны была своя «агентурная сеть» из девчонок, которые докладывали ей обо всём, что происходило не только в её классе, но и во всей школе. Это позволяло ей оперативно реагировать на поступки учеников, держать их поведение под контролем и эффективно вести воспитательную работу.

  Было восемь вечера.

  – Так. Вы вдвоём – за первую парту. Вместе.

  – Ты, – обратилась учительница к Павлу, – оскорбил человека из-за его национальности. Думаешь, это сила? Ты находишься на его земле, ешь хлеб, выращенный на его земле. Ты нацист? Убеждён, что стоишь выше него, что принадлежишь к «высшей нации»? Ответь мне. 

  – Нет, Елизавета Петровна, – виновато пробурчал Пашка.

  – Тогда почему ты его так назвал?

  – Просто так…

  – «Просто так», Пантелеев, ничего не бывает. Значит, были предпосылки.
Давай разбираться. А ты, Жакишев, слушай, и до тебя доберёмся.
Сделав паузу, она выдохнула.

  – Слушаем тебя, Пантелеев.

  – Я... я... я не знаю, что сказать, – после некоторой заминки ответил Паша.

  – Запомни, Пантелеев, все войны начинаются с того, что изначально кажется мелочью. Как вот эти твои обидные слова. Они накапливаются, превращаясь в большой ком, и в конце концов выливаются во вражду и убеждённость в собственной безгрешности и принадлежности к некой «высшей расе». Которой, как тебе известно, не существует. Но именно к ней причисляли себя представители фашистской Германии. И тебе это известно.

  – Так вот, скажи мне, Паша... ты фашист? – сдвинула брови Елизавета Петровна.
 
  – Нет! Что вы, Елизавета Петровна?! – возмущённо воскликнул Пашка, вытянув шею.
 
  – Ну вот и прекрасно. Разобрались. Теперь к тебе, Жакишев.
 
  Она перевела взгляд на Марата.

  – Марат, ты ответил кулаками. Это не сила, а реакция, и я вполне могу понять тебя. Но помни: сила – это способность остановиться, не опускаясь до уровня людей, позволяющих себе недопустимые вещи. Ты меня понял?

  – Да!

  – Что ты понял?

  – Что я прав и не прав!

  – Интересная логика у тебя, Жакишев! – усмехнулась Елизавета Петровна. – Наверное, ты сейчас смущён, но уверен в своей правоте! Конечно, можно подумать, что правда за тобой, но «правда» у каждого своя. У Пантелеева – своя правда, у тебя – своя. Что остаётся? Мериться, у кого кулаки крепче? Нет, Марат, сила, как я уже сказала, – в том, чтобы вовремя остановиться.

  – Вы, Елизавета Петровна, конечно, правы. Но я хочу добавить: дело вовсе не в силе, а в чести. Я отстаивал честь казаха и не потерплю такого отношения, когда на нас смотрят свысока. Наши предки решали всё силой, и я думаю, это правильно. И... можно я останусь при своём мнении?

  – Хорошо, Марат. А ты что-нибудь скажешь, Павел?

  – Ничего. Он прав. Можно я попрошу у него прощения?

  – Проси, как полагается.

  – Марат, извини, без обид. Я был не прав!

  – Ну вот и хорошо, – улыбнулась Елизавета Петровна. – С завтрашнего дня вы будете сидеть за одной партой. И так будет не только с вами: я рассажу всех так, как посчитаю нужным, по своей «правде». И завтра на школьной линейке мы обсудим эту проблему и внесём некоторые коррективы. А сейчас, мальчики, пожмите друг другу руки и можете быть свободны.

  Пацаны ушли.

  Елизавета Петровна села за учительский стол, тяжело вздохнула, сняла очки и посмотрела в окно. За ним было темно, на часах – начало десятого, но только сейчас она почувствовала усталость. Вспомнила, что бросила приготовление ужина и в спешке прибежала сюда.

  «Надеюсь, доча накормила всех…»