22. 07. 26 Продление день третий

22.07.26 Продление день третий

На третий день позвали после полдня. 
Жара уже не била — жгла без слов. 
Я ехал, как в провинцию безмолвья, 
где человек слабее бланков и углов.

Специалист ждала. Всё было деловито. 
Без лишних пауз, жалости, угроз. 
И на столе, казённо и открыто, 
лежал порядок, требующий слёз.

Она сказала: «Нужно для проверки. 
Свидетельство оставьте. Мы потом 
оформим и вернём. Или не вернём. 
Там будет видно. Ждите. Позовём».

И я отдал.

Как будто не бумагу, 
а тонкий мост над бездною чужой. 
Как будто вынул из себя присягу 
быть числимым, присутствовать живой.

Оно одно мне было вместо паспорта, 
вместо страны, прописки и дверей. 
Мой временный причал у края транспорта, 
мой пропуск в мир конвертов и людей.

Теперь — как защищаться мне в суде? 
Как слать туда заявления, ответы? 
Как принимать решения в конверте, 
где имя есть, а документа нет?

Как расписаться в полученье срока? 
Как доказать, что это я пришёл? 
Как купить билет до нужного порога? 
Как выйти в путь, когда ты зачеркнут и гол?

Мне надо спорить с собственной кончиной, 
с печатью, где меня уже внесли 
в холодный список, в строгую причину, 
в архивный мрак юридической земли.

А у меня забрали подтвержденье, 
что я не тень, не вымысел, не слух. 
Что я стою в очереди продленья, 
что у меня ещё есть тело, голос, дух.

Рабочие тем временем снаружи 
красили стены в жёлтый цвет. 
И этот жёлтый был казённо нужен, 
как будто солнца недостаточно для бед.

Валики скользили по бетону ровно. 
Стена светлела. День темнел внутри. 
И было всё мучительно условно: 
ты посмотри, как красят пустыри.

Жёлтая краска пахла обновленьем, 
но обновляли только внешний слой. 
А под стеной стояло учрежденье, 
где человек сдаёт себя живой.

Я вышел — легче? Нет. Пустее. 
В кармане ветер, в пальцах немота. 
Без документа мир стал холоднее, 
и шире стала каждая черта.

Нет паспорта. Нет временной защиты. 
Есть только ожидание звонка. 
И где-то там мои листы прошиты 
в чужие папки, в чьи-то облака.

Сказать бы: «Не имеете вы права». 
Сказать бы: «Дайте справку. Копию. След». 
Но голос стал уставшим и шершавым, 
как будто тоже прожил сотню лет.

Я думал о билетах, о конвертах, 
о суде, где нужно быть живым. 
О том, что смерть бывает не посмертной, 
а будничной, с окошком проходным.

И если завтра почтальон попросит 
документ, удостоверяющий меня, 
что я ему отвечу на вопросе? 
Что я пока проверен у огня?

Что я сдан в работу? Передан в папку? 
Что я вернусь, когда меня найдут? 
Что у живого временная справка 
ушла туда, где мёртвых берегут?

И цикад я в этот день не слышал. 
Может, они устали голосить. 
Может, над городом висела крыша 
так низко, что не пропускала нить.

Может, их смолкший хор был самым точным 
ответом на казённую жару: 
когда тебя лишают оболочки, 
звенеть уже некстати на ветру.

И только жёлтый цвет тянулся по стене, 
весёлый, новый, ровный, невозможный. 
Как будто кто-то красил свет извне 
на здании, где темнота надёжна.

Я шёл обратно без единой корки, 
без тонкой власти собственного «я». 
И мир вокруг, обычный и не горький, 
вдруг стал страной, где нету у меня

ни права на дорогу, ни на почту, 
ни на письмо, пришедшее из суда, 
ни на вопрос: «Я существую точно?» — 
без подтвержденья чьего-то труда.

А солнце било в свежевыкрашенный жёлтый, 
и краска сохла, превращаясь в фон. 
И день третий, тихий и тяжёлый, 
поставил мне невидимый заслон.