Рыбацкие байки. Рассказ очевидца

Это случилось где-то в конце августа. Ночи уже были холодные, а утром — свежо. На рыбалку собрались знакомой компанией. Все знали друг о друге по деревне, по работе или по родству. Поехали мы за карасями на Курью. Собрались и отправились вечером, чтобы рано утром уже выйти на реку.

Был с нами и Юрий Семёнович. Его так официально звали потому, что он был немного старше нас. До дяди и деда ещё не дотягивал, а по имени Юрка — вроде бы как неудобно.

Вечером — костёр, водка, домашняя закуска, для ухи рыбу не наловили. После второй Жека рассказал, как тонул в детстве:

— Мне года три-четыре было. До сих пор помню до подробностей. Я хожу по бережку. Старшие пацаны, а им лет по 11, выломали мне прут, говоря: «Рыбачь!» Я хожу, кончик прута в воде мочу — рыбачу. Тут кто-то из старших крикнул: «Клюёт! Тяни!» Я оглянулся и в воду с головой — бульк. Пацаны быстро вытащили. Нахлебаться, конечно, успел. Реву. Они ржут. А по речке панамка моя беленькая плывёт. Мне её так жалко. Реву ещё громче.

Это он вечером рассказал. Утром собрались рыбачить на Курье, и надо было переплыть через Камышинку. Лодка резиновая у Жеки была. Два «бойца» подняться не смогли, у них возлияния до утра продолжались. Перевезти взялся Юрий Семёныч. Он тоже был в крепком подпитии. Говорит: «Дэн, дай лодку! Тут на Камышинке рыбачить буду».

— Да на, не жалко!

Всё чин по чину, всё по делу. А вечером...

Возвращаемся с рыбалки через переход. У костра сидит наш Семёныч босиком, в одеяло завёрнутый — такие ещё в больницах были, в клеточку. Одежда мокрая по кустам развешана. Трезвый. Рассказывает:

— Мужиков перевёз, выплыл на середину, чтобы под кусты забрасывать. Думаю: «Тут карасиные места». Удочки размотал, прикормил, забросил. Первого хорошо вытащил. А потом — ни одной поклёвки. Лодочка покачивается, я кимарить начал. И поклёвка тут. Я подсёк, дёрнул удочку-то на себя. Карась в лодке, а я — в воде. И сразу ко дну. Вода холодная уже. Сапоги полные воды, куртка намокла. Пока выныривал, лодка уже метра на два отплыла. Орать не могу, нахлебался уже, закашлялся. Вся жизнь промелькнула — про это правду говорят, и отца, и мамку вспомнил, и пить зарёкся, и с Верой ругаться. Ногами подрыгал, сапоги снял. К лодке подгребаю. Куртку расстегнул, через ноги снял. Все обрывки молитв вспомнил, Женькину панамку беленькую вспомнил. И Господа прошу. За лодку схватился, а залезть не могу — сил нет. Кричать стал, а голос такой тонкий, не мой. Мишку, Валерку кричал. А им чё — дрыхнут. Они проснулись, когда я уж на берег вылез. Даже заплакал, что спасся.
Жека изрёк:
— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.
Явно Ильфа и Петрова читал.
Юрий Семёныч сетовал, что утопил сапоги, весной только купленные. Утонули куртка и спиннинги.
Дед Гоша, как всегда, заключил:
— Не твоя, значит, смерть была. Кому сгореть, тот не утонет.
— Чё ты мне каркаешь, дед!
— Так пить-то мне — радость. Горят ведь от водки, не токма тонут.
Шутить-то шутили, что кончилось всё ладно, а за общим смехом и призадумались мужички: «Что быть-то могло!»