Сильвия плат. Electra on Azalya Path

Электра в Алее Азалий
 
В день, когда умер ты, пошла и я под слом,
В зимовья тьму, где пчёлы, хлад минуя,
Те, что в полоску чёрно-золотую,
Как клинопись на камне, впали в сон.
Там сон и мне был домом двадцать лет —
Тебя в нём не было, как будто я явилась
Из чрева матери — Бог взглядом дал ей милость:
Кровать отмечена божественным пятном.
И я не связана виной ни с чем другим,
Скользнув под сердце ей — вновь стала червячком.

Малышка, кукла — простодушен даже взор,
Я, лёжа, эпос твой воображала.
Никто не гиб и не старел. На сцене той
Всё было белым, неизменно белым.
Глаза открылись на холме: Церковный Двор.
Могила — тесно; имя, кости, всё, что было
На ноздреватом камне — камень покосило,
Опущен угол — как чугунный приговор.

Здесь для бедных приют, мест для тел больше нет:
Голова к голове, и ногами касаясь,
И цветку не пробиться в аллее Азалий.
А за нею, на поле вдали, лопухи.
Жёлтый гравий — шесть футов лежат над тобой,
А у ближней могилы — из пластика хвоя,
И шалфей: красный пластик как мёртвый лежит,
Но от ливня краситель размыло водою,
Красным гравий покрыли кровавой слезою
Лепестки лже-цветов — и кровав этот цвет.

Другого мифа красный гул во мне не стих:
Сестры дыханье выпил парус мёртвый.
Штиль стал пурпурным, как зловещий холст,
Что мать тебе в день возвращенья расстелила —
Трагедий древних я осадок одолжила.
А правда? Поздним октябрём в мой первый крик,
Знаменье: скорпион себя хвостом настиг;
Сон матери: ты море пьёшь лицом — беззвучный миг

Актёры в камне замерли, ждут вечность — вдох.
Я принесла любовь — нас смерть опередила.
Тебя гангрена поглотила до костей,
Но мать: «Он умер как любой мужчина.»
Как к этой мудрости прийти — последних лет?
Я призрак гибели бессмысленной постыдной,
И бритва синяя у горла ржаво ждёт —
Прости всех ждущих у твоих ворот, дай руку,
Отец: мне — суке-гончей, дочери и другу.
Моя любовь — она свела нас в гроб.


ELECTRA ON AZALYA PATH
By Silvia Plath

The day you died I went into the dirt,
Into the lightless hibernaculum
Where bees, striped black and gold, sleep out the blizzard
Like hieratic stones, and the ground is hard.
It was good for twenty years, that wintering --
As if you never existed, as if I came
God-fathered into the world from my mother's belly:
Her wide bed wore the stain of divinity.
I had nothing to do with guilt or anything
When I wormed back under my mother's heart.

Small as a doll in my dress of innocence
I lay dreaming your epic, image by image.
Nobody died or withered on that stage.
Everything took place in a durable whiteness.
The day I woke, I woke on Churchyard Hill.
I found your name, I found your bones and all
Enlisted in a cramped necropolis
your speckled stone skewed by an iron fence.

In this charity ward, this poorhouse, where the dead
Crowd foot to foot, head to head, no flower
Breaks the soil. This is Azalea path.
A field of burdock opens to the south.
Six feet of yellow gravel cover you.
The artificial red sage does not stir
In the basket of plastic evergreens they put
At the headstone next to yours, nor does it rot,
Although the rains dissolve a bloody dye:
The ersatz petals drip, and they drip red.

Another kind of redness bothers me:
The day your slack sail drank my sister's breath
The flat sea purpled like that evil cloth
My mother unrolled at your last homecoming.
I borrow the silts of an old tragedy.
The truth is, one late October, at my birth-cry
A scorpion stung its head, an ill-starred thing;
My mother dreamed you face down in the sea.

The stony actors poise and pause for breath.
I brought my love to bear, and then you died.
It was the gangrene ate you to the bone
My mother said: you died like any man.
How shall I age into that state of mind?
I am the ghost of an infamous suicide,
My own blue razor rusting at my throat.
O pardon the one who knocks for pardon at
Your gate, father -- your hound-bitch, daughter, friend.
It was my love that did us both to death.


Комментарий переводчика

Контекст

Стихотворение написано в 1959 году — Плат было двадцать семь, отец умер когда ей было восемь. Она нашла его могилу на кладбище Азалий в Уинтропе, Массачусетс. Это не элегия — это выяснение отношений, запоздалое и невозможное.

Отец как Бог и Дьявол

«God-fathered into the world» — мать после смерти отца создала миф о непорочном зачатии: широкая кровать, «отмеченная божественным пятном» — след присутствия того, кто был больше человека. Для дочери отец был одновременно богом и дьяволом — отсюда название: Электра, убившая мать за убийство отца, но и жертва собственной любви к нему.

«Infamous suicide»

Критики обычно читают эту строку биографически — как предчувствие собственной гибели Плат. Но текст говорит о другом: отец умер от гангрены, которую запустил, не лечил — это и есть «бессмысленная постыдная гибель», почти добровольная через небрежение к себе. Она призрак этой гибели, несущая её в себе как гончая несёт след.

Актёры в камне

Надгробия как застывшие греческие скульптуры — актёры в последней позе, замершие в ожидании живого вздоха. Она пришла с любовью как с этим вздохом — обмена не произошло.

Мудрость последних дней

Мать приняла смерть мужа просто: «умер как любой мужчина». Для дочери это невозможно — он был богом. Но она ищет именно этого возрастного трезвого принятия: действовать из того, что есть, а не из желаний. Эта же невозможность повторится с Тедом Хьюзом.

Три переводческих решения

«Кровать отмечена божественным пятном» — «stain» это не просто след, а пятно с оттенком нечистоты: претензия матери на непорочность отмечена именно пятном, не печатью чистоты.

«Как клинопись на камне» — «hieratic stones» это священные, жреческие камни. «Клинопись» передаёт и древность, и нечитаемость, и священность одновременно.

«Другого мифа красный гул» —  «another kind of redness»: «Другого мифа красный гул»: возвращает к названию. А через «гул», а не просто «красноту»: через красное как звук, вибрация, что-то не дающее покоя внутри — это точнее физического цвета.