XXI
Мэт Фостер очнулся на безлюдном берегу реки. Ему ужасно хотелось пить. Тело прозябло – оно было завернуто в пелену, из которой Мэт поспешил выпутаться, и неизвестно сколько времени обдувалось набегающим с реки сердитым ветром. Открытое пространство, уединенный край безрадостной природы, вообще не похоже на улицу, где находится коттедж супругов Фостер. Прежде чем встать на ноги, Мэт не мог не подумать с тревогой о том, куда это Ойнос его закинул. Воспоминания о путешествии к Земле смутны; они – как блеклые видения из глубокого сна, как призрачные отражения разыгравшихся фантазий. Что происходило в атмосфере Земли, по поводу этого даже предположений нет.
Золотые листочки, вдавленные в слякоть, говорили немотой: человек свалился с небес прямо в промозглость осени. Поскальзываясь, но все-таки поднявшись, Мэт непонимающе обводил взглядом береговое запустение. Он накинул пелену на спину и запахнул ее, будто плащ.
Располагался берег под крутой горкой; грязная тропка поднималась в гору и пропадала за мрачными деревьями, уводя от дурно пахнущих луж, безобразной травы, перемятых сорняков и охапок запачканных листьев. Натуженное небо, свинцовое, целиком поглотившее закат, наводняло суровую реку еще большей сумрачностью. Из-за ветра, теперь вездесущего, листья взмывали и сыпались на голову почти что градом. Мэт, весь в грязи, поковылял по тропке. Во время подъема его знобило, он чувствовал тошноту, а также измученность – брала свое резко нахлынувшая крайняя усталость. Трижды ноги подвели: падения, боль, подъемы с трудом. Кажется, ни одного белого сантиметра на пелене. Надо было перед отбытием из Доминиума позаботиться об элементарной обуви и адекватной одежде – приказать сервилидам найти или сшить самим из доступных материалов. Сервилиды... Они так далеко.
Пить! Подъем настолько утомил Мэта, что тот уже не осознавал, куда ему лучше направиться дальше. Он продолжал шагать, его полузакрытые глаза различили остатки ветхого забора, разбитую чашу фонтана, отрубленные головы парковых статуй и руины, скорее всего, стародавнего пансионата, дорогой к которому сейчас являлась огромная длинная лужа. Поблизости от нее стояла деревянная сторожка без двери и с пробоинами вместо окон. Туда Мэт зашел, небрежно огляделся и в изнеможении повалился на сырой скомканный брезент, сонно заметив, как невзрачный вечер приветит непредсказуемую ночь. Ему не снилось ничего.
Послеполуденные лучи осеннего солнца, наводя свои порядки в заброшенной лачуге, разбудили Мэта. Ночью он кутался и в пелену, и в брезент, однако не согрелся. Тело ломило так, будто по нему били арматурой. Несмотря на это, забытье выдалось долгим, непрерывным и даже восстановившим некоторые силы организма, но проблема обезвоживания усугублялась. Неужели придется пить из лужи...
Все в хибарке подтверждало, что сюда давно никто не наведывается: два полуразвалившихся шкафа пустовали, единственный стул обвился паутиной, столик под одной из пробоин был буквально раздавлен, словно влезшие на него медведи имитировали цирк, возле другой пробоины врастал в землю заплесневелый комод. Его стиснутые дверцы заинтересовали Мэта; он медленно поднялся, осторожно шагнул и попробовал открыть их – они не поддались. Заперты на ключ много лет назад. Тогда Мэт, удачно ухватившись, собрался с силами и выломал их, за чем последовало вознаграждение: внутри обнаружились большая пачка сухарей и стеклянная бутылка минеральной воды с выцветшей этикеткой. Вот так повезло!
Мэт нервно и жадно откупорил бутыль, после чего осушил ее наполовину, совсем не обескураженный возрастом пойла. Пить – какая необычная потребность, практически забытая за время отсутствия... Она вернулась, как и другие естественные потребности. Самоубеждение или простая биология – но вода неотложно оздоровила Мэта, телу, не идеальному больше, стало намного легче. Он разорвал верх старой, но соблазнительной пачки, вытащил твердый ломоть, обнюхал и начал грызть. Странный завтрак раззадоривал мозговую активность, способствовал появлению важных размышлений.
Вряд ли Ойнос, когда сам попал на Землю, тут же лишился чувств и вдали от цивилизации провалялся в обморочном состоянии, которое потом ему аукнулось частичной амнезией, касающейся проделанной одиссеи. Из вредности и, возможно, из желания поквитаться за унижение он решил устроить великому властелину эдакую жесткую посадку черт знает где, а Эдвард заблаговременно не знал, что она у Ойноса в планах.
– Тоже мне, злой – не значит плохой, – протянул Мэт и чуть не подавился, пережевывая следующий безвкусный кусок.
Если человеческое тело, из космоса влетев в одной пеленке, беспрепятственно рассекало слои атмосферы, при этом притягиваясь конкретным клочком суши, то информация о его движении должна была через разные приборы, радары, системы слежения поступить на земные станции. Почему же на берегу не оказалось тех, кто мог бы туда подоспеть на вертолетах, автомобилях? Неужели эти дебри и руины вправду так далеко от людных мест? Что ж, благодаря Ойносу или вопреки ему Фостер, живой и соображающий, на Земле...
– Все хорошо, Лин. Я не подведу. Пусть по другую сторону нет твоего лика, но я сделаю все, чтобы как можно быстрее увидеть тебя воочию.
Умываясь небольшим количеством водицы, Мэт вдруг вкусил подарок памяти, заставляющий испытывать экстаз: река под свинцовым небом, конечно же, отлично знакома любителю прогулок в ее окрестностях! Получается, Ойнос промахнулся – специально или нет – всего лишь на несколько миль! Нужно взглянуть на реку при свете дня и с возвышенности, сориентироваться по змеевидному руслу, тогда-то будет понятно, как пройти к городским окраинам.
Взволнованный и замерзающий, крепко сжимающий остатки своего пайка, Мэт хотел что-нибудь предпринять, дабы грязный плащ дополнить накидкой поплотнее – накидкой из брезента; но ничего режущего не находилось в сторожке. Случайно он задел ногой один из шкафов, и убогая махина, качнувшись, рассыпалась на глазах, Мэт едва успел отпрыгнуть. А за шкафом, оказывается, был очередной тайник, теперь себя явивший. Из стенного выема торчали края сумки.
Вытянуть суму, болоньевую и достаточно объемную, не составило труда. Мэт расстегнул ряд заклепок и настороженно вынул что-то туго свернутое. Распрямив рулон, он издал возглас радости: это комбинезон, да, больше на два размера, однако нигде не порванный и, должно быть, теплый. Оставив пелену в качестве подобия халата, Мэт надел комбинезон, подогнул его отвислые части и обследовал боковые карманы: левый пуст, а в правом – купюра! Самая настоящая и немаленького номинала!
От такого везения голова слегка закружилась, но это не помешало мысленным благодарностям высокопарно улететь во времена, когда в избушке обитал упитанный и запасливый сторож. Предвкушая новые сюрпризы, Мэт повалил второй шкаф и посмеялся над собой, увидев цельную стену. Он с ухмылкой представил себя персонажем компьютерной игры, который ищет клады и получает бонусы, чтобы расширять географию деятельности, набирать баллы и продвигаться по уровням.
Чужеродное тревожное ощущение, прячась за откровенно бредовой идеей, невзначай и не без причин пришедшей на ум, вернуло обеспокоенность на лицо Мэта. Стоп, не уделять внимания вздору! Разве не закономерно, что уставший, продрогший организм жалуется придурковатостью болезненного воображения? Добро пожаловать на Землю, Мэт Фостер. Есть ли что-нибудь еще в сумке? Ничего. Где же обувь отыскать?
Все, что мог, Мэт внимательно осмотрел. Ни обуви, ни даже старых носков. Бросив в суму заткнутую бутыль и свернутую пачку сухарей, он прихватил добычу и покинул хибару. На улице был избран курс наугад – прочь от безнадзорного пансионата привидений, в обход самых обширных луж. Менее чем через полчаса Мэт очутился на усыпанной листьями поляне для кемпинга, что венчала примечательную лесную высоту. Он, пока подбирался к этому месту, узнавал и крутые склоны, и диковинное изобилие карликовых елочек, и недремлющие тени, чья вереница поработила кривоватые стволы теснящихся берез. Мэт Фостер однажды побывал здесь, тоже днем, но тогда он и не подозревал, что совсем неподалеку отсюда таятся харизматичные развалины.
Поляна, где сейчас не было ни одного приезжего, открывала вид на реку и противоположный берег, по необъятной длине которого вытянулся стройный каскад деревьев, ныне готовящихся к зиме. Их бесконечность Мэт помнил на пике лета – зеленокудрую и полную жизни. Теперь, оптимистично всматриваясь в осеннюю даль, патетически порхая над собственным волнением, он знал, куда надо идти, чтобы воссоединиться с Мелиндой.
Какая-то птица томно закурлыкала среди ближайших ветвей, Мэт повернул голову – и его взгляд наткнулся на кое-что пугающее, хотя, в общем-то, следовало снова обрадоваться. Под туристским столиком, ножки какого были вкопаны в землю, равно как и ножки других столиков на поляне, дожидались своего счастливчика бежевые кроссовки... Мэт не бросился к ним сразу, а сначала обвел хмурым, озадаченным взглядом всю поляну. Только одна, пожалуй, странность на ней – это босоногий человек в смешном комбинезоне.
– Есть объяснения и логика в них, – шептал он, медленно приближаясь к находке. – Сторож просто забыл о припрятанном. Уходя со своего поста навсегда, забрал личные вещи, но запамятовал проверить комод и тайник за шкафом. А тут: во время отдыха кто-то особо буйный потерял кроссовки, его увезли без них, потом нашелся тот, кто кроссовки обнаружил и аккуратно поставил их под стол, полагая, наверное, что их станут искать. Вот и все. Никакой конспирологии.
Обувь оказалась Мэту мала – лучше так, чем без нее. Израненные ступни потерпят; главное – им будет тепло, ничто не колет, не царапает их. Мэт Фостер поторопился вывернуть на широкую тропу. Сошедши с высоты, держался этой же тропы, неумолимо крупнеющей. Спустя четверть часа экс-повелитель Доминиума по обочине утопшего в гуле шоссе подходил к фабрично-заводской окраине родного города.
А по прошествии полутора часов Мэт уже сидел на застланной кровати в шестиместном номере дешевого хостела, жевал сухари и напряженно раздумывал. Там, на шоссе, он понял, что не может предстать перед Мелиндой в таком виде – грязью вымазанный, в черт знает какой одежде, как будто сбежавший из тюрьмы. Надо привести себя в порядок и поразмышлять над планом действий. Скромная табличка с ценами на услуги хостела, который размещался на первом этаже псевдоготического зданьица, заманила Мэта внутрь, когда он, кашляя из-за смога, соображал в минутной растерянности, где бы ему помыться хотя бы. Администратором, уборщиком, охранником и даже поваром был радушный громкоголосый мужичок; при появлении Мэта он картинно возвел ладони к небу и побежал встречать дорогого гостя. Еще вчера съехал единственный постоялец, недели тут не проживший, и хозяин, мастер на все руки и сам себе начальник, всерьез начал опасаться убытков по причине полного отсутствия жильцов – так объяснял, постоянно смягчая согласный звук [l]...
– ...Монти! Называйте меня этим словом! Монти – производное от моей фамилии Монтрезор! Я из Италии! К вашим услугам, сэр! Слушайте, вижу, вам одежда пригожая требуется также!
– Да, если вас не затруднит, – смутился Мэт, но хозяин не сторонился бродяги, наоборот, быстренько усадил его за столик-бюро, положил чистый лист бумаги, ручку и велел написать, какие вещи нужно купить.
– Заселю вас и сразу же по соседним магазинам! Учтите: оплата вперед, сэр!
От непривычки пальцы Мэта не совладали с ручкой моментально. Несколько секунд ушло на то, чтобы вспомнить, как правильно держать ее, орудовать ей. Итальянец стоял рядом и решил, по-видимому, что руки гостя до сих пор не согрелись после улицы.
– Вы замерзли! У меня в баре есть отменный испанский херес!
– Нет, спасибо, – улыбнулся Мэт, медленно выводя колонку списка, обозначая притом размеры напротив наименований одежды и обуви.
Наконец хозяин получил перечень и купюру. В уме просуммировав стоимость суточного пребывания, отдельных бытовых услуг, плату за вещи, за их доставку, он пообещал сдачу со всеми чеками непременно принести. Затем проводил Мэта в номер, разрешил выбрать любую кровать. О документах, подтверждающих личность, итальянец так и не спросил, а лишь почесывал усы цвета извести и душевно рекомендовал не сбрасывать со счетов наличие хереса.
Этот тесный номер, по всей вероятности, многих людей отпугнул угнетающим убранством: железный триумвират из двухъярусных кроватей, одно зарешеченное окно, темные обои, пара угольно-черных плакатов на стенах, лампадки как источники тусклого света – все относилось к веку позапрошлому, отчего и выглядело непрезентабельно по современным стандартам, жутковато в самом деле.
– Сначала удостоверься, что ты в своем веке, а потом рассуждай о современности, – усмехнулся Мэт.
Над столиком-бюро висел календарь! Отбросив пачку сухарей, Мэт со всех ног ринулся в холл и застыл там напротив небольшой настенной фотографии шутовского колпака, украшенного разноцветными бубенчиками, ниже которой располагалась полоска с надписью «Октябрь», а еще ниже – сетка дней недели и чисел. Красной квадратурой обрамлено двадцать седьмое число. А год какой?! Год, выведенный багровыми цифрами, выглядывал шаловливо из-под колпака.
Мэт, осмысливая, вернулся на кровать, достал бутыль с водицей и допил содержимое.
– Значит, я достиг земной суши двадцать шестого октября – вчера. Я умер второго октября. Между этим и тем октябрем два года. Меня не было два года на Земле!
Ну и контраст – вековечность в Доминиуме, но лишь два года по земному времяисчислению! Господин Нефас, вы чистой воды маразматик! Верно: и посещения Мелиндой лекций Франна, и эпизоды только с Джоном хронологически укладываются в двухлетний период; вообще, их можно и в один год уместить.
– Моюсь, переодеваюсь и сегодня вечером к тебе, Лин. Я расскажу правду.
Минул час, и Монти возвратился с покупками. Итальянец, когда дело сулит выгоду, привык, очевидно, не задавать гостям никаких лишних вопросов. Среди принесенных вещей – ботинки, джинсы, футболка, рубашка, свитер, куртка. Новые, приглядные, подходящие. Сдачи осталось совсем мало, однако хватит вполне, чтобы доехать на метро и далее на автобусе.
– Приглашаю в мою кухоньку откушать, ради всего святого, лучший обед в этих краях! – удалился хозяин с такими словами, Мэт же немедля занялся своим внешним видом.
Семь вечера показывали стрелки часов в холле; Мэт Фостер, поблагодарив итальянца за вкусную еду, говорил ему без подробностей, что не будет ночевать в хостеле и ничего страшного, что суточное пребывание оплачено, однако пусть место сохранится зарезервированным – на случай возвращения. «Если вдруг Мелинды не окажется в коттедже, если в окнах не увижу света, а двери никто не откроет, я стану ждать на улице всю ночь. Но если Мелинда не придет к утру, я поеду обратно в хостел, чтобы поспать, и затем, бодрый, снова отправлюсь к коттеджу. Прожду вторую половину дня и, может быть, вновь целую ночь. Тогда с утра наведаюсь к соседям. Пусть узнают меня. От них я получу информацию о местонахождении Мелинды», – подобным образом раздумывал Мэт, пока спешно принимал душ, быстро надевал обновки, наскоро трапезничал, веря всем сердцем, что сегодня Лин еще до наступления полуночи приедет домой. Она выйдет на порог – и Мэт начнет объяснения. Он не самозванец – объятия докажут. Но Мелинда не усомнится. В абсолютном молчании либо в огорошивающем водопаде слов о фантастическом – она поймет.
С легендарной пеленой пора расстаться навсегда. Ее и пустую бутыль Мэт засунул в мусорный пакет у выхода, а болоньевую суму, где бежевые кроссовки, комбинезон и пачка сухарей были сложены в вертикальном порядке, взял с собой, чтобы показать находки Мелинде. Они развеселят Лин, добрый смех, как раньше, зазвучит одной из мелодий мира супругов Фостер.
Мэт бодрым шагом направлялся вдоль проспекта, не оскверненного смогом, к спуску в подземку, получая волнующие подсказки от множества ярких указателей, расставленных параллельно магазинным витринам. Им овладевало нетерпение. Заметив примыкающие к проспекту бетонные джунгли жилой застройки, он решил сократить маршрут и уверенно помчался под балконами пятиэтажек. Его ориентиром был ряд более высоких зданий, что завершался небоскребами, а в дрожащем свечении уличных фонарей выглядывал, словно пребольшая лестница, из-за каждого угла. Фонари, почему вы так ослепляете?!
На балконе четвертого этажа, забравшись на высокий табурет, копошился кудрявый ребенок в темно-красной курточке, практически свисал через перила, в то время как Мэт, распознавая впереди поворот к заветному знаку подземки, проносился мимо дома. Но малютку нельзя не увидеть. Где родители этой девочки? Она вот-вот выпадет! Хотя вероятность все же мала. И, возможно, ребенок привык к таким лазаниям, а родители присматривают из комнаты, стоя у открытой балконной двери...
Прямо перед глазами название станции метрополитена. Мэт ни с первой, ни с шестой попытки не прочитал: он в испуге тяжело дышит, в ужасе наблюдает падение малышки беспечной, незащищенной.
– Какого дьявола ты не остановился, сволочь, не подстраховал, не окрикнул кого-нибудь из взрослых! Она упала по твоей вине! Ты погубил дитя!
Его собственный голос истерил внутри обезумевшей головы, которая медленно повернулась. Мэт Фостер, трясясь от страха, проклинаемый самим собой, пошел обратно к злосчастному дому, будучи не в силах самостоятельно остановить повторение кошмарной сцены в своем сознании и замедлить неистово-мучительный галоп сердца. Грубый голос обрушился мерзкой бранью, какую Мэт сам никогда прежде не слышал.
На том балконе никого не было. Однако под ним тоже ни души. Умиротворение вечера, благая тишь степенных приготовлений ко сну, только автомобили по обыкновению шумят на дороге, дважды пересеченной Мэтом.
– Девочка не срывалась? Но ведь я видел... Когда я это видел? Пробегая здесь, вот на этом месте, или у ступенчатого спуска в метро? У спуска я не мог рассмотреть – не позволяет расстояние. Она разбилась о землю. Или нет? Воображение, что ли, разбушевалось?
Мэт буравил взглядом балкон, ледяными пальцами царапал нервозно лоб. Секунды трагедии отчетливы: соскользнула ножка, потеряно равновесие, ручки не смогли ухватиться, курточка зацепилась и тут же порвалась, ребенок из нее вывалился... В реальности тот штырь, торчащий из-под трубчатых прутьев незастекленного балкона, пустовал – никаких остатков детской куртки. Не домашним светом горели все окна квартиры, а пеклом вулканического жерла, любезно позволяющим изучить лобное место, каждый его сантиметр. Ничто не тревожит долгое насмешливое затишье. Это кто за окном слева от балкона?! Кудрявая девочка в пижаме на руках у мамы!
Зубы Мэта стучали; он, сев на асфальт, закрыл пригоршнями лицо, кожа которого быстро превращалась из мертвецки холодной в безудержно раскаленную. Должно быть, вчерашнее лежание на берегу под треклятым ветром все-таки привело к простуде, признаком чего и явилось гипертрофированное наваждение. Да, организм настолько вымотался, что воспаленное воображение сыграло, в конце концов, злую шутку. А из-за ошалелого бега, полученного стресса поднимается сейчас температура.
– Устал. Как сильно я устал, – выдохнул Мэт, понимая с содроганием сердца: изнуряющую слабость в нем опять как будто бы включили нажатием кнопки, так внезапно настала тираническая власть жалкого бессилия, несмотря на то что весь абсурд пережитого логично завершился истощением сил Мэта Фостера.
Идти к Мелинде в этом состоянии нельзя.
– Дотащиться до хостела. Выспаться. Пока сплю, болезнь отпустит. Завтра стопроцентно к тебе, Лин. Клянусь.
Мимо итальянца, занятого бумагами и калькулятором, Мэт прошел, пошатываясь, когда на часах было восемь. Лишь час отсутствия! Монти встрепенулся, вскочил, опередил гостя. Заметив, что на «сэре» лица нет, хозяин молча открыл дверь в номер и пропустил жильца.
Сумку – зашвырнуть под кровать. Самому – упасть, не снимая одежды, на одеяло и подушку. Божественная, драгоценная, родная Мелинда, эманация Любви, защитница и путеводная чаровница, перед сном очень хочется почувствовать восхищение твоим спасительным, мудрым ликом, ощутить окрыляющую поддержку. Но лучистый образ на зов не откликнулся. Вместо него деспотично таращилось откуда-то из бездны сознания нечто глазастое и глумливое, шуршащее и омерзительное, зловредно зыркало, точно рабовладелец, который нездоровой потехи ради натирает туго натянутую цепь до матового блеска. Лжец, маньяк, пожиратель. Ему, виновнику неудачи и постыдного возвращения Мэта Фостера в этот номер-склеп, было имя – слово женского рода, что уже прогремело – или обязательно прогремит – на всю Метагалактику. Почти назвал его Мэт, пропадая рассудком в царствии Морфея, однако утомленно запутался в буквах. Ни единого сновидения.
Тяжелым выдалось пробуждение, первая проблема новых суток: не сразу Мэт сообразил, где он находится, глаза отказывались бодро и целеустремленно открываться, старая кровать так и затягивала в бесцветное сонное отчужденье, поглощающее нектар времени в огромном количестве. Мэту понадобилось совершить волевое усилие, в высшей степени героическое, дабы встать на ноги. Он похлопал себя по лицу и стал с принудительным вниманием разглядывать два угольно-черных плаката, полагая, что это поможет мозгу оживиться: один плакат изображал ворона в человечий рост на фоне венценосных чумных силуэтов, другой – большого кота, какой сидел среди ровных булыжников и держал мастерок каменщика. В свете напольных лампадок и птица, и кот задиристо кривили морды, обращенные к лицу того, чей взгляд в них вонзался. Мэт не мог не расслышать, как вслед за отрывистым скрипом птичьего горла кошачье на солидарной ноте мяукнуло то же самое слово: «Дурак!»
Плотный завтрак на кухоньке у Монти привел Мэта в чувства. Допив кофе, он принялся анализировать. Видимо, простуда – без насморка и кашля – все еще остается в организме, но силы есть какие-никакие, их нужно беречь. Поэтому отныне только спокойная ходьба, а не полоумный бег. И сохранение самообладания, когда возбуждение норовит разрастись. При таких условиях помутнение рассудка не должно произойти вторично...
Полдень. Прощаясь с гостем и моля небо о случайном путнике, которому требуется уютное, укромное прибежище, итальянец всячески зазывал Мэта вернуться ближе к ночи, обещал хорошую скидку, слезно просил войти в его положение – снова он провожает постояльца, а иных нет, оттого он готов ночлег предоставить за гроши. Однако Мэт совсем не рассматривал возможность оказаться здесь еще раз. Пусть эта псевдоготическая новелла развивается по своему сюжету, Мэт Фостер – не ее часть, у него персональная миссия.
И вновь проспект, куда смог не доползает. Спуск. Подземка. Дорога длиной почти в полтора часа. Пересадка на автобус. Толпы, до потери пульса деловитые, до безобразия суетливые, в корне предсказуемые толпы людей вокруг. Мэт ежился, вздрагивал, оборачивался, паниковал, зажмуривался, потряхивал болоньевой сумой; когда-то к тысячам разномастных звуков и тысячам обыденных лиц землянин, подобно большинству жителей Земли, относился если не полностью равнодушно, то, по крайней мере, без ощущения инопланетной растерянности, воспринимая себя неотъемлемым слагаемым человеческой цивилизации. Теперь же, пройдя через Доминиум, умерший и воскресший Мэт Фостер совершенно оторопел на осязаемых ступенях эскалатора, на неприглядном сиденье в вагоне – креслице, которое двигалось не само по себе и у которого были ножки на полу внутри автобуса, где Мэт стоял, держась за поручень и невольно сравнивая незатейливый ход машины с лучшими перемещениями в пределах полиэтиленового коридора. Придется привыкать. Проблемы тут нет. Ведь эскалатор, и вагонное креслице, и автобус, и многообразие непохожих лиц принадлежат на веки веков благородному, величайшему, взлелеянному Любовью торжеству Жизни, а не черствым системным программам Левиафана.
Наконец-то, коттедж супругов Фостер! Красива и надежна двухэтажная крепость. Мэт во что бы то ни стало стремился сохранять невозмутимость, а его сердце клокотало угольком – воодушевленным, искрящимся от радости. Лужайка перед коттеджем сплошь усеяна грязно-золотыми листьями, налетевшими с соседских кленов. Все окна наглухо занавешены – обычно перед любым совместным отъездом из города Фостеры оставляли их таковыми.
Едва нормализовав дыхание и энергично взойдя на порожек, Мэт начал звонить, а затем стучать. К дверям никто не подходил, не было слышно ни шороха, занавески не дрогнули. Он продолжил отстукивать сильнее, отпрянул к окнам и вглядывался в них, задирал голову, обошел вокруг дома. Возвратившись на потрепанный коврик порожка, прильнув к дверной ручке, решил задействовать голос:
– Лин!.. Лин!
Там никого. На противоположной стороне улицы замерла в полицейской стойке любопытствующая старушонка, и Мэт – под прицелом ее подозрительности – накинул на голову капюшон куртки, пошагал от коттеджа, готовый занять хорошую позицию у кафетерия, что на углу, и наблюдать за своим домом оттуда. В самом кафетерии попросил стакан воды с маленькой плиткой шоколада, расплатился, тут же все съел и выпил, не сводя с коттеджа глаз. Осталась последняя монета – Мэт вертел в руке это недоразумение, на какое ничего не купить, и расхаживал туда-сюда перед парой уличных столиков. Изредка он садился на лавку, иногда, держась прямо, поднимался на носках и вытягивал шею. То притоптывал в такт песням, чьи ритмы вспоминались ради наивного намерения убыстрить время, то застывал, как шахматный слон, выжидающий, когда можно будет ринуться вперед, чтобы приблизиться к своей королеве. Проходили часы.
В половине седьмого вечера у коттеджа Фостеров остановился знакомый Мэту белый автомобиль. Минут за сорок до этого зажглись фонари; Мэт прекрасно видел, что из автомобиля, вовсе не торопясь, вылез прилизанный щегол в смокинге и сером широкополом плаще поверх. Джон! Дверцу водительского места франт захлопнул с явным раздражением. Потом он беспардонно барабанил кулаком и по дверям коттеджа, и по окнам, тоже задирал голову, но не стал дожидаться или задерживаться. Взбешенный, Джон вынул из кармана мобильный, был занят им, следуя к машине, однако к уху телефон не поднес. Губы его напыщенной физиономии вроде бы не пошевелились. Он сел в автомобиль и катился ко всем чертям.
До двух часов ночи Мэт пробыл возле кафетерия – в лунном свете, причудливо смешанном с пылкостью фонарей, время бесперебойно показывал циферблат за стеклянной стеной уже закрывшегося заведения. Ощущение досады, чувство голода, зябкость, желание спать путали Мэту мысли, однако еще после бегства Джона возникла спонтанно идея: есть такое место, куда Мэт Фостер отправится и там поспит, если сегодня Лин не приедет в коттедж, место, не требующее оплаты, загадочное и обоюдно значимое для мужа и жены, воссоединение которых вот-вот состоится. Одноэтажный дом с деревянной галереей, видом на железную дорогу и луг.
Ни в коем случае не отчаиваться! Хоть днем, хоть однажды – Мелинда очутится у коттеджа. Ярчайший свет полной Луны – раритет пасмурного сезона – помогал Мэту следовать сужающимися дорожками, старыми тропинками, не пренебрегать секретными лазами, покатыми сходами. Зализанный соперник бесится, потому что разлад между ним и Лин теперь похож на пропасть. Эту пропасть не заделать смокингами и приглашениями в загородный особняк. Не исключено, что Мелинда уехала надолго. Не посвятив Джона в свои планы. Что ему нужно? Зачем щегол пристал к ней?
Досочки галереи все так же поскрипывают. Дверь мистического дома, не тронутого непогодой и вандалами, привычно открыта. Здесь чисто: Лин продолжает прибираться. Две комнаты – большая и малая. В каждой по одному окну. Большая абсолютно пуста. Малая начинается у входа, поделена на две части японской ширмой, принесенной как-то раз Мелиндой. За ширмой, прямо под окошком, Мэт и решил расположиться; достать комбинезон, постелить его на манер матраса. С утра – погрызть сухари и возвратиться к коттеджу.
Но только он расстегнул заклепки болоньевой сумы, как Луна высветила до жути странное зрелище. Ненормальное положение вещей. Их Мэт раскладывал строго по вертикали: на дно сумки – кроссовки, комбинезон – средним слоем, пачку сухарей – самым верхним. Сейчас же вверху обнаружились кроссовки, из которых торчали впихнутые и раскрошенные сухари, а на рукава комбинезона, завязанные несколькими узлами, оказалась напялена упаковка из-под сухарей. Тряска либо воровские уловки в транспорте? Нет, ничто из этого не могло наделать такой бедлам...
Мэт, хмурясь, затиснул поспешно все вещи обратно в суму. Неужели Монти, пока его гость спал в номере-склепе, забрал чужую поклажу, обыскал, оставил после себя вакханалию и вернул под кровать? Или не он?
Глаза Мэта безразлично слипались. Тяжело сидеть и даже прислоняться к стене. Его голова плавно легла на сумку. По-прежнему сновидений не было.
– ...И потрудись объяснить, почему ты назначила встречу не у себя дома?! Ты же знаешь, я ненавижу эту собачью конуру!
Громкий мужской голос доносился с галереи. Разбуженный Мэт вздрогнул, пытаясь понять спросонья, что происходит. Шаги, стуканья определенно застигли врасплох погожим утром. Он чуть не вскрикнул, когда услышал, кто заговорил дальше:
– Джон, ты практикующий психиатр. Разве вот так человеку твоей специальности должно вступать в разговор?
Затаясь и выпучившись, Мэт максимально осторожно глянул из-за ширмы: Мелинда сидела на ступенях спиной к малой комнате, а рядом с Лин давил каблуком на самую скрипучую точку крыльца щегол в своем широкополом плаще. Не сон ли?! От такого сюрприза, реального и неподконтрольного, морозец пошел интенсивнее, чем от холодного пола.
– Всю неделю где ты была?
– У родителей.
– И что ты хочешь мне сказать?
– Джон... В прошлом декабре профессор очень тактично заставил меня всерьез задуматься. Последние два года моя жизнь... Да что тут описывать, тебе все известно. Лекарства, которые ты назначил, не помогают. Никакие не помогут, я уверена. Бывают ситуации, в каких человеку по-настоящему помочь может только он сам.
Слова Мелинды стараются звучать ласково, но выдают напряжение. Франт перебил ее:
– То приснопамятное трехмесячное игнорирование меня. Все-таки ему виной профессор с его языком без костей. Козел в очках!
– Пожалуйста, дай мне договорить и не оскорбляй профессора. Когда я пошла по частным клиникам, врачи в один голос твердили: расстаньтесь с напоминаниями о прежнем, выкиньте вещи, над которыми плачете, продайте коттедж, обустройте новое жилище, а с ним – и новую жизнь. Ты копировал их глаголы, их тон... Мне понятно: да, надо двигаться дальше, несмотря ни на что. Но я не хочу прощаться с прошлым ради будущего, я могу двигаться вперед, оставаясь в прошлом. Есть смысл в моей ране, есть смысл терпеть боль от нее, этот смысл раскрывается в преданности сердцу и тому, что ему нужно, тому, что я называю словом «книга», – всякий раз, как я думаю о ней, книга топит меня в океанах печали, но также озаряет мое существование сиянием летнего заката, которое незаменимо. Я ужасно злюсь, так как ее захлопнули недописанной, и я искренне улыбаюсь, притрагиваясь к ней. Дракона ли, бабочку ли – книга направляет, кем бы я ни была. У нее два автора, они же – два читателя одновременно. Для остального человечества она табуирована. К сожалению, Джон, книгу тебе не суждено прочитать.
Слушая Лин, щегол растрепал пальцами свою прическу.
– С этим «Франкенштейном» ты окончательно свихнешься. Состояние твое намного усугубляется, когда ты таскаешься сюда с этой книжонкой.
– Джон, я имела в виду не книгу Мэри Шелли. Другую. Авторы моей книги – Мелинда Фостер и Мэт Фостер. Теперь понимаешь?
– Мэт Фостер умер! – взвыл Джон, отскочив от крыльца.
Мелинда обхватила голову руками и молчала. Франт принялся упрекать ее за то, что все его слова пролетали у нее мимо ушей.
– ...В конце концов, мы в отношениях! Или каким словом ты их назовешь? «Полотенце»? «Визитка»? «Билетик»?!
– Я благодарна тебе за твое нахождение рядом и твои попытки, – Лин отвечала сквозь слезы. – Мне не становилось лучше. Разве ты не видел? Из-за внутриличностного конфликта я еще больше загоняла себя в гущу какого-то бесчувственного, коварного умопомешательства. Изнутри почти догорела. Требовалось разобраться, чего я хочу на самом деле. Спокойно и в одиночестве. Подумать сердцем. Ты не можешь не нравиться, Джон, ты красавец, интеллектуал, заботливый, тебя ждет блестящая карьера. Но люблю я Мэта и всегда буду любить только его. Мэт Фостер жив, пока жива наша с ним книга, где аллея, песни, танцы, прогулки, стихи, коттедж и этот вот домик, облепиховый чай в ресторане «Соната», путешествия, развлечения, шуточки, ночь, дождь – наши страницы, с какими я желаю взмывать к ореолу вечернего неба, чтобы оставаться настоящей, наплевав на стереотипы и лекарства. Ты скажешь, что я погружаю себя в пожизненный траур. Верность книге – это не что-то трагичное, она – мечта, ребенок мой и Мэта; я не предам мечту из-за обстоятельств. Сохраняя ее, заботясь о ней снова, я помогу себе и вновь буду ощущать в полной мере смысл, наполняющий мою жизнь, присутствующий в ней победным саундтреком – жемчужиной дискографии самого Творца. Мэт на моем месте поступил бы так же.
Джон, приложа палец к губам, ходил напротив Мелинды павлином. Его заключительные фразы интонационно напомнили превосходительную едкость Ахатеса:
– Сегодня с тобой все предельно ясно. Не обольщайся, ты – не королева Виктория, а твой умерший муж – не принц Альберт. Тем не менее ты права в том, что я практикующий психиатр. И с позиции объективной оценки твоего диагноза я констатирую: ты еще позвонишь мне, еще будешь умолять о встрече, еще приползешь. Но я прекращаю бегать за тобой. Ну и помойка у тебя в голове. Мне возиться там надоело. С книгами, с покойниками – с чем хочешь целуйся. Прощай, сорокадвухлетняя девчонка.
– Жаль, профессор сейчас тебя не слышит! – Мелинда пыталась пристыдить, а Джона и след уж простыл.
Шум длинного товарного состава не позволял Мэту понять, продолжала ли поднявшаяся со ступеней Мелинда плакать. Она короткими шажками отходила от галереи, не выплывая за грань притяжения ею, поправляя то и дело бордовое пальто, накинутое на плечи. Лин мерзнет! Что видят лазурно-фиолетовые луны за монотонностью поезда, за безграничностью луга? Самый пленительный взгляд способен опоясать Землю мудрой параллелью и сквозь окошко рассматривать, дивясь природному чуду, второго автора, второго читателя. Ждущего, когда отгремит поезд...
В идеальной тишине скрипнули доски. Легки уверенные шаги. Мелинда, не оборачиваясь, опустила голову.
– Джон, зачем ты вернулся?
Взяв на крыльце книжку в бело-синей обложке и откинув капюшон, Мэт сошел и мягко, невзирая на учащенное дыхание, произнес:
– Лин, вернулся я.
Немедленно их лица встретились, и глаза Мелинды остекленели. Ее ладони закрыли рот. Фатальный жест, происходивший оттуда, из дня смерти Мэта Фостера, чрезвычайно перепугал Мэта нынешнего; на мгновение он ощутил себя прокаженным сервилидом, ущербным поневоле и перекошенным по праву, не способным справиться ни с одним сбоем, ни с одним вызовом всепроникающих систем. Этого желчно-издевательского мгновения оказалось достаточно, чтобы лазурно-фиолетовый цвет потух и Мелинда низверглась в обмороке.
Мэт, завопив, задрожав, уронил «Франкенштейна» Мэри Шелли. Он бросился к жене, пытался привести в чувства; ее имя и выкрикивал, и шептал. Никаких изменений! Она без сознания!
– Помощь, нужна помощь, – выстукали зубы Мэта, а его одуревший – не сей планеты – взгляд, устремившись от дома вверх по склону, смог проложить наикратчайший путь мимо деревьев до автодороги.
Бледный лик закутанной в пальто Мелинды орошали горячие слезы живого Мэта Фостера, когда он, бережно прижимая Лин к себе, торопился подняться. Едет крохотный двухместный электромобиль – чуть не кинулся Мэт, выбежав на асфальт, под колеса.
– Что случилось у вас?! – выскочила из машинки управлявшая ей бойкая леди средних лет.
– Жене плохо. Не приходит в сознание.
Мэт поравнялся с незнакомкой. Пассажирское место было пустым.
– Воды! – заступница схватила пластиковую бутылку и, оставив дверцу открытой, обрызгала водой лицо Мелинды.
– Боже мой, безрезультатно! Спокойно! Я знаю, как отсюда добраться до больницы!.. Тут недалеко она. Больница Святого Албана. Усадите вашу жену, пристегните ремнем! За пятнадцать минут я точно ее довезу.
– Куда сесть мне?
– Ой, тут вам не найдется места, видите. Давайте поступим так: я везу ее в больницу, а вы ловите машину и приезжаете следом. Договорились?
Кивнув, Мэт все сделал. Несчастным взором проводил электромобиль, трясущейся рукой вытер слезы и пот. «Лин, вернулся я», – что за дурацкое, отвратительное начало после двухлетней смерти.
– Бдительность потерял! Момент неподходящий, а я нос высунул, какой же я тупой! – орал на самого себя Мэт, быстро идя в середине пока еще пустой, закручивающейся гладким серпантином дороги – навстречу возможным автомобилям.
Лин дышала вообще?! Пульс прощупывался?! Внедорожник!
Затормозив, молодой водитель опустил оконное стекло. За его головой улыбалась белокурая девица; она воспользовалась вынужденной остановкой, обняла парня и страстно поцеловала в щеку.
– Чем-то помочь вам, дядя? – спросили они единодушно, залились смехом, играючи обменялись поцелуями и стали ждать ответа.
Не вслух, а мысленно Мэт проговорил пару предложений. Грубым голосом, явно излишним, неуместным. С которым ничего нельзя было поделать:
– Скорее бы вы уж сдохли. Попадете в Доминиум, иглы превратят вас в сервилидов, и никогда вы лобызаться не будете!
Огромное расстояние между теми башнями Главного сектора, внутри каких карикатурным унисоном высвобождаются злорадно свист для парня и свист для девушки. Остервенелые крики двух перерожденных, маньяческие визги двух игл – тоже адски слаженны. Веки раскрыты тварями-жуками, вздох там, вздох тут. Иглы режут каждый череп, словно масло, чтобы разлучить навсегда. Это своими глазами наблюдал Мэт, опустошенно смотря на черный внедорожник и видя белые рекреационные камеры.
– Вам надо протрезветь, дядя, – посоветовал водитель, поднял стекло и жал на газ.
Смятенное оцепенение. Мертвецкая скованность. Мэт в ступоре забыл на минуту, зачем шел по дороге, зачем буйными взмахами рук остановил колеса. Дикий зверь о сердце заскреб когтями, заточил зубы, подстрекая человечишку, откровенное ничтожество, повыдергивать волосы убогой головы, разодрать свою кожу, раскидать по свету то, что можно вытянуть из груди, запруженной бесноватостью, разрыдаться кровью и смешать ее с темными античными водами, растерзать себя, убившись горемычно, истощенно о дорожное покрытие. При жизни и после смерти Мэт Фостер был истинным адептом Любви, пусть с определенным своеобразием, но ведь оно и позволяло ему поэтом называться, оставаться. А тут парочке влюбленных, славным ребятам, что никак ему не навредили и непременно помогли бы, он желает сдохнуть... Убеждения треснули по швам? Мировоззрение под откос?!
Однако Мэт сохранил толику контроля над эмоциями. Продолжил шагать, заламывая руки за спиной.
– Наваждения... Дело не в простуде. Вы же прямиком из Доминиума. А эти грубые мысли – они не мои... Разрушительная сила доминаты. Ты проявляешься. Как сказал Отис, в каком-то экстравагантном виде. Отис... Отводил менее пяти земных лет, но умолчал о проблемах, которые начнутся почти сразу по прибытии на Землю. Я не боюсь твоего вранья, домината! Ради Лин я вытерплю!
Следующий автомобиль прозевать нельзя. Шествуя уверенно, хоть и не по прямой, Мэт храбро – безо всяких неврастеничных реакций – воспринял хохочущего над ним бесформенного инкуба, чьи цепи-поводья угрожающе расползлись в этой внутренней битве за сознание, и почувствовал прилив сил. Если выкатится под ноги проекция Ахатеса, либо сам Ахатес, либо каркающий Майкл-Отис, либо свалится с небес Ойнос в золотом ведре, либо Вселенная вывернется наизнанку, и философ-психопат расплюется очередным монологом – все это будет обманом, в который не верит Мэт Фостер. Обманом, фикцией, профанацией. Не профанация, а эманация – вот выбор любящего! Мелинда тот же выбор совершила!.. Ну где встречный транспорт?!
Мэт, надеясь на удачу в виде машины сзади, оглянулся; не автомобиль предстал перед ним, а ссутуленный коротышка с корзиной в руках. Ходко субъект пересекал дорогу, из его корзины, доверху заполненной желтыми листьями, ни один пленник не смел вылетать. За воротом тулупа – немолодое лицо и спутанные волосы, узкие глазницы и клочья бороды. Голова этого чудика мерно покачивалась, будто голубиная.
Раз он набрал листьев и несет их, должно быть, домой, то его жилье, вероятно, где-то вблизи.
– Подождите, мистер! – крикнул Мэт, нагоняя, когда эксцентрик шмыгнул прямо в еловый лесок, что стоял в дозоре на унылой круче. – Вы здесь живете?! Мне срочно нужно в больницу Святого Албана! Как туда доехать?! И помогите, пожалуйста, каким-нибудь транспортом, да обычный велосипед одолжите хотя бы! Погодите же!
Не глухой ли он? Может, слегка не в себе? Хватать за тулуп не надо, лучше подождать, куда коротышка приведет, а там уж говорить с его домочадцами. Тропинок не было, но субъект вилял между деревьями с бесспорным знанием пути.
Преследование закончилось так же быстро, как началось: голубчик, закряхтев, нырнул под серпообразную корягу, Мэт – за ним, тут макушка кручи резко разбухла за счет тайной горизонтали, обставленной гастрольными фургонами, в хаотичном расположении которых субъект и его корзина исчезли немедля. Мэт заметил мотоцикл – тот лежал, ничейный, под деревом у неподвижной бледно-хрустальной воды. С других бережков лесного озера за чужаком наблюдали покрытые страшным гримом лица.
– Привет, человек, – долетело до Мэта откуда-то снизу: говорила юная горгона Медуза, отдыхая поверх звериной шкуры и наматывая дреды на свои пальцы.
– Подскажите, пожалуйста, к кому я могу обратиться по поводу вон того мотоцикла?
– К госпоже Марон! – ответил подбежавший поганец в канареечном шарфе. – Иди за мной, я провожу.
Минуты через четыре он указал на вход в большущий фургон, а сам жуликовато скрылся. Вместо двери – пестрая штора. Над ней косая табличка с витиеватой надписью. Мэт недоумевающе перечитывал и слушал, как писком детенышей птеродактиля скрипят за поворотом качели. «Театр Теней и Фантомов имени Данте Алигьери. Руководитель – Беатрикс Марон».
Прежде чем отодвинуть штору и проникнуть в мрачное помещение, Мэт рассмотрел оконца соседних фургонов; вокруг него не собиралось толпы, но за ним без зазрения совести следили из укрытий – плохо припудренные фингалы, надкусанные шарики-носы, впопыхах нахлобученные парики, вставные зубища, изрезанные уши, тройные подбородки, гнойные фурункулы. Юмористы черного бурлеска, знатоки потешной мистики, странствующие кадавры. Фрик-шоу. Скорее бы решился вопрос с транспортом!
Внутри терпкий аромат благовоний повязал Мэта. Рухнув в неудобное кресло, визитер уставился на покрытые морщинами руки темнокожей гадалки, что восседала за полукруглым столом, была замотана в обилие шалей и тотчас – не проронив дежурных приветствий – распаковала колоду и принялась делать расклад. Дым курильниц вместе с общим недостатком света мешали разглядеть в деталях ее лицо, солнечные лучи сюда не просачивались из-за развешанных по стенам грузных кукол и чучел, на столе каждая из полудюжины свечей закипала восковой кашицей в плошке-черепе – робкие блики дали зарок даже не пытаться дотянуться как до потолка, с которого назойливо сбрасывались отнюдь не дождевые капли, так и до углов, где что-то время от времени шумело, постанывало, улюлюкало.
Карты стремительно ложились друг за другом. На крупные желтые листья, служившие картам ковриками. Прямо у стола, втиснутая меж двух бутафорских гильотин, занимала свое положение знакомая корзина все с теми же осенними пленниками, поредевшими в количестве. Коротышка, оказывается, спешил к госпоже Марон.
– Оцепенение тела или смятение души? И то, и другое?
Задумчивые слова гадалки оборвали просьбу Мэта помочь ему доехать до больницы Святого Албана. Вежливо начал повторять он, таращась на элитарные, замысловатые изображения перед собой. Наверное, такие гравюры характерны для алхимической литературы. Их сердцевины легко распознаются. Любовники. Повешенный. Звезда. Император. Маг. Колесница. Домината!
– Откуда у вас карта с этим символом?! – Мэт не сдержал криков.
– Лучше скажи, у тебя откуда она?! – сквозь дымку взгляд госпожи Марон разгорелся жаром янтаря. – Ведь говорили тебе, как называется та, кого ты принес с собой на Землю? Я не о карте, а о ней!
Длинный ноготь кровавого цвета заинтересованно постучал по доминате. Ничем хорошим разговор не кончится, надо спасаться – это стало очевидно напуганному Мэту, тем более что за его спиной возникли опасные звуки копошения и лязга. Гадалка же с придыханием продолжала:
– Ты не должен был передавать власть Магу. Император или наследник оного – вот кто правит, но не Маг. Ты обиделся из-за действий справедливейшего Императора. Я спрашиваю о цене обиды! Цена какова?! Не успеет помочь лысым своею бирюзою Маг, ибо вступятся кометы. Оно – не цена. Живым людям ты можешь вручить принесенное, и земное человечество будет благоденствовать эрами либо самоуничтожится одним днем. Оно – не цена. Мы отберем ее, императорскую инсигнию, чудо-брошь, для личного пользования. Мы подкараулили. Айсо не нашел ее у тебя в сумке и побоялся проверить карманы твоей одежды, опасался разбудить, глупенький. Сегодня Айсо как никогда отважен, он выпотрошит охотничьим ножом все, что потребуется. Оно – цена: твоя ошибочная жизнь после смерти! Айсо, в атаку!
Зажав ненадолго нос, чтобы не чувствовать натиск запаха, Мэт вырвался из кресла, вдарил локтем по нападающему туловищу, пробился наружу, сминая штору. Мимо фургонов он пустился наутек. Его преследовали: разъяренный, спущенный с поводка пес – или голубь – в тулупе, вывалившись от госпожи Марон, мчался, рычал, пунцовел и тряс блестящим лезвием. Коротышка не уступал в быстроте и чуть не всадил нож врагу промеж лопаток, залихватски несясь с горки. Когда косой еловый массив перешел в огромное распаханное поле, где ноги поскальзывались на покрытых тающим инеем разноразмерных комьях, Мэт стал задыхаться, однако смог по максимуму задействовать ресурсы перенапряженного организма и увеличить расстояние. Счет идет на секунды.
«Эти фрики думают, что я прячу доминату и она материальна. Захотели меня убить, ограбить. Труп ограбить проще. Снова я бегу. Почему? Сколько можно бегать в страхе? Я убежал из Доминиума, от непомерной ответственности, хоть и твердил, что страх – это иллюзия. Гнал его долой, а теперь он гонит меня. До больницы Святого Албана добежать не додумался, а тут удираю, как марафонец, от ножа в руках гнома. Сколько можно?! Я отважнее Айсо! Я сильнее страха! Мой дорогой Арций, ты будешь мной гордиться!»
Комья почвы, подобные тем, что под ногами, Мэт уже видел – только не внизу, а наверху они прилеплялись...
– ...Вы обнаружите себя полностью разбитым где-нибудь на пустыре голубиной взбалмошности...
Это были ожившие в памяти слова Отиса. Давным-давно произнесены у неработающего Кубоса. Пустырь. Голубь. Взбалмошность. Мэт обомлел и лукаво улыбнулся. Ведь проклятущий Театр Теней и Фантомов – всего лишь театр, очередная профанация, проверка на прочность, логически вытекшая по итогам предыдущей. Дутое задание для выхода на новый – несуществующий – уровень. Держись, Айсо!
– Я вовсе не разбит, Майкл. И не отказался человечеству помочь: ты еще не знаешь, на что я способен. Я не верю тебе, Майкл, а себе доверяю. Домината, ты бессильна.
С воплями, неожиданными для коротышки, Мэт развернулся и шугнул вооруженного субъекта. Глянуть бы со стороны на свое наигранно орущее лицо – эталон артистизма, настоящее рыло, которому кадавры обзавидовались бы. Мэт загорланил текст песни, какая первой взбрела на ум. Заводная «Easy Livin’» бессмертных Uriah Heep. Айсо перетрусил, выронил нож. Издавая фальцеты ужаса, метнулся в обратном направлении.
Подобрать оружие и вернуться в лагерь – таким было решение Мэта. Его ожидания не подтвердились: банда готовых к потасовке сорвиголов отсутствовала возле фургона госпожи Марон, никто не жонглировал топорами, дабы тут же их метать в Фостера. Хотя сама госпожа одиноко выглядывала из своего логова, прикрывая половину лица распушенным веером.
– Ты запугал Айсо, – укорила она.
Мэт за словом в карман не полез:
– Тебе для чего карты, если их сообщения ты толкуешь криво? Ни броши, ни значка, ни похожих вещиц у меня нет! Осталась вот монета грошовая... На, лови! Считай ее чем пожелаешь – мне все равно. Рассуждаешь про жизнь? Моя жизнь ошибочна? То, что нужно уплатить в угоду психу, отнявшему мои же воспоминания? Осудили, приговорили. Культисты Величайшей Справедливости! Ну а себя вы все разве не осуждаете?! За лазание по гостиничным номерам, за шмон чужих сумок, за нахальную слежку, за кровожадность. Дамы и господа, знайте: я никогда не умирал! Любовь – моя правда, и элексир, и монолит, мое страстное вдохновение, сказочное измерение, индивидуальное владычество доброго; мой личный жизнеутверждающий Доминиум! Любовь – с которой на пару мы вытащились из Ада и ради которой я здесь. Выводы очевидны, Беатрикс.
Вслед за монетой Мэт швырнул на землю и нож.
– Все равно Император приберет тебя к рукам, – предрекла госпожа Марон, но только дерзкий смех ответом полетел ей в уши.
Думая, как сократить путь до автодороги, Мэт спешил выйти из лагеря. Этот ельник ему порядком, а правильнее сказать, беспорядком, надоел. Мотоцикла под тем же деревом нет.
– Пока, человек, – юная горгона Медуза, словно сама окаменевшая, не поменяла места и репертуара; на сей раз осталась без внимания.
Великолепно осознавать, что благодаря отъявленной смелости пробудились в организме витки позитивной энергии. Пылкое сердце повелело подниматься к мозгу им, способствующим бодрости и надежде на благополучный исход событий. Размышления, рассуждения – ни о чем другом, кроме обморока Мелинды, электромобиля, больницы. Все случилось около часа назад, Лин уже наверняка помогли врачи. Она пришла в себя и сейчас находится в больничной палате под присмотром персонала, будет там некоторое время. Сразу после поступления ее никто за дверь не выставит. Самое главное – быстрее узнать, где Лин, оказавшись в здании больницы, а потом всецело сосредоточиться на голосе сердца. Оно, мудрое, не подведет. Мэт верил.
В течение пяти минут ни одного автомобиля не возникло на дороге. Определив, из каких кустов мог вышмыгнуть с корзиной Айсо, Мэт еще немного пробежал серединой опускающегося серпантина и решительно повернул на ухабистую полосу, какая, по всем соображениям, подводила к городской застройке, являясь для основной дороги, безусловно, вычурным перпендикуляром. Но через десять минут Мэт понял, что допустил просчет: полоса целиком упиралась в то вспаханное поле, серовато-коричневый океан беспредела, нескончаемый погост без могил, приказывающий разворачиваться и улепетывать. Мэт не развернулся.
– Это не беда. Если я двинусь прямо, а затем направо, приду на улицы города.
Отдышаться – и вперед. К скользким комьям можно привыкнуть. Грандиозные масштабы и пытка ими – этим не удивить Мэта Фостера. Хорошо, что над полем нет никакого тумана; утро, плавно переходящее в день, по-прежнему погожее, обозрение отличное, рано или поздно лучи солнца взыграют долгожданными маячками на крышах и в окнах отдаленных строений, среди которых безмятежно кроется больница Святого Албана.
– Извини, Лин, я приду к тебе далеко не в чистой одежде, что уж говорить об обуви. Гардероб, называется, обновил.
Мэт в задумчивости улыбнулся, как вдруг ему стало не до улыбок. Полчаса он пробирался, не встречая никого, и внезапно, точно из-под земли, появилась на расстоянии тридцати футов человеческая фигура, полноватая, лежащая на левом боку. Кто-то в светлом местами замаранном полушубке. И с гитарой за спиной. Без признаков жизни?! Лица не видно...
– Проваливай назад, недотепа! – грубое глумление доминаты, сотрясая нейронные связи ударами чудовищных цепей, засело исключительно в уязвимом мозге и боялось потенциала несдающегося сердца. – Проваливай же, болван, пока живой. Делай ноги! Неужели ты не догадался? Кто тут колдуном затаился и тебя поджидает?! Враз вскочит, сорвет гитару и проломит твою башку! Еще одну роль сыграет на бис. Наш Отис!
– Ложь, – постановил Мэт, намеренный продолжать битву за сознание. – Болтай что угодно, больше я не дрогну; заруби себе на клюве, одноглазая мелюзга. И назад я даже не посмотрю.
Мерзопакостные, поражающие страшным реализмом наваждения – воспринимать с рыцарским спокойствием, игнорировать доблестно. Мэт быстро подошел к фигуре, дотронулся до плеча. Не Отис, конечно же. А мальчишка лет шестнадцати, сине-бледный от долгого пребывания на холодной почве. Долговязый, щуплый, только кажущийся толстоватым из-за этого полушубка не по размеру, тучных штанин и вздутого материала шапки, он что-то бормотал в тревожном сне. История его жизни, какой бы ни была, могла трагически оборваться вдали от людей.
«Я не оставлю его в любом случае, не брошу человека на пустынном зябнущем поле», – подумал Мэт и сказал не слишком громко:
– Просыпайтесь. Давайте-ка. Я помогу вам. Пойдемте со мной. Неподалеку больница.
– Отец? – устало прошептал мальчишка, приоткрыв глаза и с горем пополам различая окружающую обстановку.
– Нет, дружище, я не твой отец. Скоро дотянем до города, до телефона и сразу начнем поиски твоих родителей.
– Нет, – надрывно раздался протест, но спустя полминуты сменился вынужденным согласием:
– Телефон в кармане.
– Как тебя зовут, друг?
– Эмиль.
У него не получалось опереться на ладони или локти, на ногах он и подавно не держался бы, поэтому Мэт одной рукой обхватил Эмиля, другой потянул его за рукав и в буквальном смысле взвалил беднягу себе на спину. Мобильный сам выскользнул из кармана полушубка. Черное зеркало экрана никак не включалось: заряд иссяк. «Пусть телефон пока будет при мне», – решил Мэт.
– Гитара?.. Я ее потерял?
– Она на тугом ремне и не свалится с твоей спины. Каждому своя ноша. Куртку мою не жалей, пальцами цепляйся, если можешь.
После этого Эмиль ничего не спрашивал и, кажется, не шевелился. Лишь иногда его сиплые судорожные вздохи многострадально возвещали о том, что какой-то серьезной проблемой он был ввергнут в притяжение мерзлой чужбины. Проблемой, связанной с чем-то сугубо индивидуальным, личностным. Полусогнутый Мэт, не меняя выбранного направления и глядя не под ноги, а на горизонт, шагал с осторожностью через океан склизких комьев, готовился с минуты на минуту обрадовать Эмиля новостью о первых узнанных по солнечному гостеприимству крышах. Ему полегчает, когда он услышит, что близка цель. Цель...
Спина выдержит, ноги не подкосятся. Мэт Фостер поведет, уже повел. А лишние раздумья станут сейчас отнимать силы; сделав такое заключение, Мэт прогнал приставучие мысли о Доминиуме – том Доминиуме, который под властью господина в бирюзовом. Но в нынешней ситуации невозможно не чувствовать себя капитаном, рулевым...
Ни через пятнадцать минут, ни через полчаса крыши не выплыли на поверхность погоста. Не нашлось птицы, что кружилась бы над полем. Словно капканы, схлопнувшиеся ради изощренного садизма, возникли мало-помалу тяжесть и боль на ступнях Мэта, поясница ныла, с его лица градом валился пот, но рулевой и не помышлял о привале. Голод, жажда, стресс, неопределенность – все это исподтишка выстреливало злокозненными сигналами о неизбежном поражении сердца. А сердце восхищающей, вдохновляющей правотой напевало об обратном. Сил-то предостаточно! Вот момент, когда раздумий нечего чураться; важные, они напрашиваются, колоритно произрастая из сердечной чакры. Таковы ощущения – на их уровне правда.
«Хибарка с припрятанными бонусами. Кроссовки под туристским столиком. Хостел с предприимчивым хозяином. Как раз вовремя – очень вовремя – я наткнулся и на одно, и на второе, и на третье. Ступени галереи – в ожидании Джона сидела на них Лин, не подозревая, что прямо за ее спиной сладко спит живой Мэт Фостер. Может быть, мое настроение, мое положение, моя эссенция как-то ускорили материализацию самого необходимого и по-настоящему желанного. Иррационально? Более чем. Но однажды я что-то такое читал про квантовый уровень, про поведение субатомных частиц. Впрочем, логика и объяснения, в каких она зиждется, не важны, не нужны сегодня, завтра, послезавтра... Мной движет сердце до конца. Я закрою глаза, продолжу идти, верить. Открыв их, уже буду в городе. А поле – не погост. Арена моих побед: тут я обыграл Айсо, тут одолею доминату. Ха, интересно, что критикан Ахатес провозгласил бы теперь – подметил бы спокойно, но цинично, что Мэт Фостер от престола повелителя-технократа Доминиума, этой целеустремленной антиутопии вселенского размаха и абсолютного рабства, скатился до оголтелого наивнейшего романтизма, из-за воспроизведения которого все сапиеноскопы повзрывались бы. Да, ты прав, приятель. Я – не раб. И знаю, в чем мой смысл и каков мой выбор».
Закрыты глаза, резвее поступь. Воображение Мэта, защищаемое позитивными витками, соткало любопытный сюжет. Прекрасная русалка под толщей вод затененного моря перемещалась стремглав, на одном дыхании, легко покачивая хвостом. Нешуточное давление и хитрый хлад не имели для нее значения, а встречное лихо, несмотря на его страховидность, являлось ей добрым другом. Каждая чешуйка хвоста, никогда не ведавшего усталости и болезненности, была на своем месте и сверкала естественной убежденностью в успехе плавания. Маленькие беззлобные трилобиты подплывали, целовали в лоб и весело расчесывали рыжеватые волосы дивы. Русалке надо на берег; но, поднявшись к водоразделу, она решила вылететь и оставшиеся мили покорить по воздуху – почему бы и нет, ибо столько раз непринужденность хвоста возносила высоко, к словоохотливым чудесам седьмого неба. Никакие наваждения, никакая птица с единственным бельмом либо бирюзовый цвет, плюющийся молниями, глумливая грубость или смертельные проклятия – ничто не вторглось в этот фильм против воли режиссера-сценариста, не помешало Мэту ступить с уверенностью чемпиона на асфальт проезжей части.
Глаза открыть! Шоссейные линии – перейти шустро, чтобы попасть на тихую улицу, почти безлюдную, наспех выбранную из ряда вариантов; иные же отличались необычайным гулом и нечеловечьим гамом, среди чего не быть больнице.
– Эй, ты как там? – спросил Мэт.
– Пока жив, – отозвался Эмиль. – Куда ты идешь?
– В больницу Святого Албана.
– Нет, я не хочу к врачам. Где-нибудь отогреться бы. И поесть.
– Сейчас найдем.
Приобретая форму дуги, улица будто бы избегала остального города. Кроме той его части, к которой непосредственно вела. Небольшой вымощенной площади надлежало приютить двух весьма странных грязнуль. Редкие прохожие то вовсе не обращали внимания на Мэта и Эмиля, то поглядывали возмущенно, высокомерно. Никто не подходил, не предлагал помощь. Мэт и не ждал ничьих восклицаний, расспросов, услуг. Рулевой – он, и посторонним не было бы доверия в этот час. Заляпанные ноги твердым шагом дошли до центра площади. И тут Мэт догадался, в какую сторону поспешить.
– Эмиль, ты слышишь?! Слышишь музыку?!
Теплые звуки органа Хаммонда и приятное пение детского хора! Их источник – старинная церковь, наполовину заслоненная постройкой, длинной и с овальными окнами. Разве можно отворачиваться от этого гармоничного магнетизма, идти ему наперекор? Красота звуков так и манила, но Мэт мигом принял решение повременить с заходом в церковь, когда случайно глянул в ближайшее овальное окно и сразу прочитал часть баннера на фасаде длинной постройки. «Бесплатная столовая при...» Не нужно дочитывать! Искомое найдено – желаемое воплощено.
Поваров, официантов, других сотрудников не было внутри. Только сонные пилигримы безмолвной группой за треугольными столами и пара пожилых дам с подносами у протяженной ленты самообслуживания. Усадив Эмиля поближе к обогревателям, сняв с него гитару и положив ее на свободный стул, Мэт отправился за едой. Две порции супа, горячие котлеты, ломтики жареного картофеля, морковно-яблочный салат, сэндвичи, стаканы кипятка...
– Имбирные пряники принесу попозже, там их много, не разбегутся.
– Спасибо, – сказал грустно Эмиль, елозя руками по батарее – отогревая пальцы.
– Да, ложки и вилки, – забыл Мэт.
«Теплое помещение подействовало на него благотворно. Он возвращается к жизни». Издалека всматриваясь в мальчишку, Мэт хлопнул по своему карману и достал телефон. Надо где-то срочно раздобыть зарядное устройство! Побеспокоить людей? Хотя... Есть идея. Она не озадачивает, не пугает. Наоборот, в свете последних открытий делает чувства торжествующими и сияющими ярче, чем осеннее солнце.
Доставив Эмилю столовые приборы и прихваченную с полки над раковинами упаковку влажных салфеток, Мэт еще раз прошелся вдоль. Присматривался к стенам, углам, стыкам и промежуткам в поисках закрытой дверцы предполагаемого неброского ларца, висящего на гвозде или задвинутого в нишу, который несомненно расщедрится кладом. На туалетной двери аптечка: ящичек с наклеенным зеленым крестом! Вполне себе ларец! «За его деревянной створкой лекарства, а также зарядник, что подойдет к телефону Эмиля», – это была не просто мысль, а неоспоримый факт, стопроцентная истина. Личная догма, занимающая призовой подиум наравне с догмами остальными; Мэт и Мелинда любят друг друга, Мэт Фостер на Земле, сегодня воссоединение Мэта и Мелинды, однако он поможет попавшему в беду человеку, доведет спасительную миссию до конца, ибо Мэт Фостер – гуманист, не герой, как Арций, но и не сволочь, что бы там ни попискивала домината, завравшаяся иллюзия страха, и ради очередного удара войсками сердца по уже проигравшей иллюзии, ради реального блага человека и человечества требуется открыть створку, забрать зарядное устройство! Без колебаний Мэт открыл и забрал.
Эмиль сильно удивился при виде подсоединенного к его телефону зарядника. Розетка – рядом со столом.
– Пошла энергия, – объявил Мэт, подключив и улыбнувшись.
Самое время налегать на суп и котлеты. Эмиль же уплетал сэндвичи вприкуску с салатом, теперь стыдясь заговорить и даже глядеть на своего рулевого, севшего сбоку.
– Будет лучше, если ты сам позвонишь родителям, – наконец произнес Мэт.
Тепло, еда и вода даровали здоровый цвет лицу Эмиля, но после фразы Мэта о родителях оно сначала раскраснелось, а потом стало до боли угрюмым. Скорее всего, проблема – и в то же время причина околосмертного лежания на поле – касалась именно семьи.
– Они приедут, заберут меня, и все останется по-старому. Не изменится ничего.
– Если бы я не унес тебя оттуда, наступили бы изменения, которых твои родные никогда бы не захотели. Ты ведь не желаешь зла и горя ни им, ни себе.
Эмиль безотрадно отодвинул тарелки и тихо начал просвещающий рассказ. Он сбежал из дома, дабы проучить родителей. Взял с собой кроме мобильного лишь гитару, акустическую единомышленницу, и удрал на все четыре стороны. Дело в том, что его старшему брату Кандиду мать и отец дозволяют абсолютно все, их оптимизм связан с ним одним; в ежовых рукавицах они держат только младшего сына, в чем сами усматривают нечто совершенно нормальное. Вот на днях Кандид отправился с друзьями снова путешествовать, а от Эмиля потребовали выкинуть гитару, которую он купил на честно заработанные финансы и несколько месяцев дома прятал и перепрятывал. Бездумное бренчание, видите ли, отвлекает от наиважнейшего: от подготовки к занятиям и спортивным тренировкам, но речь идет не о школьных занятиях, а о гончарном ремесле, авторитарно выбранном родителями для развития Эмиля, и не о тренировках в рамках какого-то конкретного вида спорта, а о древнегреческом олимпийском пятиборье, навязанном матерью и отцом и съедающем у их младшего отпрыска почти все свободное время на неделе. Притом Жанна-Жаклин – так зовут маму – ничего не имела против музицирования ее племянника Рамо, ровесника Эмиля. Когда Рамо гостил в их доме и готовился к конкурсу фортепьянных исполнителей, она и в ладоши хлопала, и пыталась подпевать. Стоило же найти спрятанную гитару, как Жанна-Жаклин резко превратилась в закоренелую противницу частной собственности, разразился скандал, после которого Эмилю захотелось встать на четвереньки и умчаться в лес. Что, по идее, он и осуществил вскоре.
В планах было принципиально не отвечать на звонки, вернуться дня через два. Набродившись по лесопарку, Эмиль вспомнил дорогу к вокзалу – в этом здании он заночевал. На следующее утро шел незнакомыми улицами, останавливаясь ради недолгих концертов-импровизаций, принесших кое-какие деньги. Вдали от дома беглец засомневался в правильности отчаянного поступка: погорячился, с кем не бывает, а гитару проще простого скрыть так, что никто из сыщиков всех времен, включая Огюста Дюпена, не разнюхает, где она. Урок преподан, пора брать курс на автобусную остановку. И тут Эмиль понял: его поджидает скандал грандиознее прежнего, никуда не исчезнут осточертевшие гончарная мастерская и спортивный комплекс, опять родители не услышат младшего сына, но будут заставлять слышать их, а Кандид продолжит, воспитания такого не изведав, колесить по свету. Ноги вынесли разозлившегося Эмиля на поле...
– По нему я плутал до ночи, а ночь выдалась холодной. Точно не помню, в какой момент упал и не поднялся. Становилось все холоднее, я промерз до костей, не чувствовал ног шагая. Наступило ли утро, за ним день, дальше вечер и повторение аналогичной ночи? Возможно. Сейчас все хорошо, я отогрелся, окреп, уже в состоянии ходить. Спасибо тебе. Как твое имя?
– Мэт.
– Мэт? Сокращенно от Матфей?
– Я не знаю, – усмехнулся рулевой и сразу отвлекся от очевидных размышлений, поскольку беззвучность телефона, которым Эмиль, заканчивая повествование, был занят, переменилась вдруг на струнный перебор мелодии входящего звонка.
– Это мой отец. Не буду отвечать.
– И все-таки вам поговорить придется, – заметил Мэт.
– А что толку? Ведь ничего не изменится! – Эмиль с досады сорвал свою шапку.
– Иногда родительская забота бывает причудливой, назойливой, но лучше с такой, чем совсем без нее. Мои родители развелись, когда мне и двадцати еще не стукнуло, а потом каждый из них быстро обзавелся новой семьей... Наверное, в нашем разговоре тет-а-тет я плохой психолог. Тем не менее считаю, что твои мама и папа тебя любят, и твое сердечко считает так же, разве нет?
Мобильный настырно трезвонил, и Эмиль задумался.
– Пора мне прогуляться за пряниками, – подмигнул Мэт, вставая из-за стола.
Уже набрав полную тарелку имбирной вкуснятины, он увидел, что Эмиль разговаривает по телефону. «Сам отцу перезвонил!» – был выведен неопровержимый постулат. В эти переговоры рулевой не встревал, но по отдельным словам понял: родители Эмиля немедленно выезжают.
– Мэт, какой здесь точный адрес? Я отправлю его текстовым сообщением отцу.
На фасаде должна быть такая информация! Торопливо выйдя из столовой, Мэт тут же отыскал взглядом прикрученную дощечку, на которой красовались вырезанные вручную название площади и номер строения. Дивные звуки гипнотизирующей музыки побудили Мэта Фостера вновь не дочитать надпись на баннере, а завороженно приблизиться к ступенькам церковного входа, преподнесли кое-какую подсказку...
Адрес передан, однако это не улучшило настроение Эмиля. Многозначительный совет, пылко сформулированный его выручателем, не мог не впечатлить обоих и доказал, что Мэт не такой уж плохой психолог:
– Вот что. Перед своими родителями на гитаре ты никогда не играл, верно? Так сыграй им! Да-да, сыграй! Ты не устрашился шагать в холодной неизвестности, неужели ты правда боишься поделиться собственным искусством с самыми родными людьми? Если сегодня дойдет дело до скандала, просто играй на гитаре – твоя музыка растопит их души, они посмотрят на тебя совсем другими глазами и обязательно услышат! Язык Музыки и Язык Любви – это же универсальные языки, понятные везде в Метагалактике, это же одно и то же, какие бы выкрутасы ни устроило пространство-время, какие бы энергии и материи ни чудили в космосе, какие бы оазисы, выдуманные или настоящие, ни влекли отовсюду злостных Левиафанов. В твоем случае любящие родители полюбят то, что любо тебе, когда о своей Любви ты поведаешь через Музыку, которая является частью тебя, а значит, и частью их. Так сыграй же им, сыграй, у тебя, как я понял, это очень хорошо получается!..
С улыбкой смущения Эмиль отложил телефон, потер ладони, взял гитару и разбудил семь ее струн. Средиземноморские странствующие мелодии, мотивы встречи воды и земли, трогательное соло ночной лагуны, ангельский риффаж – воображение Мэта, поэтическое фантазирование в текущем моменте, пустилось в мириады сравнений и описаний. Но не только оно: память тоже.
Девятое марта – день рождения Мелинды. Ей тридцать четыре. До полуночи остаются считанные минуты, супруги Фостер, обнимаясь, лежат на сонном пляже. Подлунное море таит многое – и никаких угроз. «Спасибо за изумительный день. Давно я так не танцевала, как сегодня», – шепчет Мелинда, прижавшись щечкой к щеке мужа. Мэт расплывается в улыбке и целует жену в нос. Вдвоем они созерцают звездный домен; его мнимая непостижимость застыла на темноте широчайшего холста пассажем непередаваемых цветов. «Где-то там вопреки мрачным студеным расстояниям теплится жизнь. Интересно, жители тех краев умеют танцевать?» Тихо, чтобы не нарушить идиллию морской ночи, Мэт жене отвечает: «Думаю, все живое умеет танцевать – в прямом или переносном смысле». – «А наша песня? Под нее они танцевать будут?» – «Как раз они ее и сочинили, натанцевались вдоволь, а однажды решили подарить ее Земле, но сначала – нашему любимому композитору и его замечательной группе». – «И правильно сделали, а то опять написал бы он песню о русалках», – подыгрывает Мелинда. «А чем тебе русалки не угодили? А? А?» – дурачится Мэт, шутливо прищурившись. «Просто всегда неожиданно прочитать о себе в тексте песни. Я же одна из них», – Мелинда легонько кусает щеку Мэта, уже предвидевшего такой исход. Вместе с Фостерами начинают бесшумно веселиться и прибрежные волны, словно детки, изобретшие особый способ общения, что помогает в эту пору не тревожить покой их родителя, мирно укрытого лунным одеялом...
Эмиль продолжал импровизировать и – удивительно! – вторил сейчас безоблачно-ласковым тональностям церковной музыки, какая приглушенными отрывками робко проникала в помещение. Единство звуков и образов, созидательное, трансгалактическое, питающее высокочастотным потоком Мировую Ось, произвело фурор: вот же они – аккорды, которые не грянули, а куртуазно завели дружескую беседу и вещают о том, что Трасса Аккордов, полностью оправдав свое название, окончательно сработала! Да, Трассы уже нет, как нет и Ойноса, но есть Земля, планета непревзойденных впечатлений, где Мэт Фостер демонстрирует – пока что одному себе – чудеса материализации...
Без какого бы то ни было страха Мэт обратился к навеянному игрой Эмиля воспоминанию еще раз. Несколько раз. Мелинда в объятиях мужа, море под защитой Луны, звезды неподдельны, слова не заменяются, умиротворенные камушки пляжа исключают вторжение чьих-либо изничтожающих шагов – воспоминание нерушимо. После реалистичного проживания оно остается прежним! И ни при чем тут отсутствие коварных волнообразных огней или какой-нибудь запоздалый псевдоэффект плиты Минакса; Мэт Фостер безоговорочно победил.
– Оттуда родом русалка. Из волшебства полуночного берега, Лин. Она – это путеводная эманация, чей мудрый лик не позволил мне сойти с ума, это ты, это мы. А наша песня... Как часто мы ее переслушивали тогда. Ты даже поставила ее на звонок мобильного и с тех пор не меняла на какую-то другую. Наша песня всегда с тобой. Номер твоего мобильного, несмотря на путешествие в Ад и обратно, я помню наизусть.
Эмиль прервал игру, подумав, что невнятные лепетания Мэта адресованы ему.
– Можно мне воспользоваться твоим телефоном?!
– Конечно... Держи.
Заветные цифры набраны. Единообразие гудков, нет пока ответа. Когда Эмиль взял салфетку и стал бережно протирать верхнюю деку гитары, Мэт в конце концов услышал голос – если так можно было назвать прорывающееся сквозь дистанции радиошума безэмоциональное, замогильное хрипение. Отдаленный дребезг. Живого трупа говор из глубин Вселенной:
– ...эдаким неординарным путем вы полномерно сдохли, великий властелин...
На лице Мэта не дрогнул ни один мускул. Невозмутимо прекратив звонок и набрав цифры заново, Мэт Фостер чуть не рассмеялся, ощущая, как этот трепаный осколок доминаты, возомнивший о себе, что реванш способен взять, сжигается дотла за долю секунды витками позитивной неколебимости, которые вовеки уберегут того, кто преисполнен ими, озарениями. Безоговорочная победа означает стабильное доминирование над говором и всякой прочей конвульсивной иллюзией.
– Да? – сказала Мелинда тихо и с любопытством.
Мэт радовался молча. Какой головокружительный соблазн произнести несколько слов!.. Соединение прервано, потеря сигнала. «Но наша песня заиграла для тебя сегодня, в суматошный, непростой день. Вот чего пожелало мое сердце. Очень скоро повторится она, и тогда все расставится по своим местам». Мелинда будто бы шла по улице, где едут машины одна за другой. Видимо, Лин расхаживала у приоткрытого окна в больничной палате, а сама палата, должно быть, на первом этаже.
Перед тем как отдать телефон Эмилю, Мэт обратил внимание на время – четыре часа дня. Расслабившись и немного повеселев, Эмиль бестревожно поглядывал в окно, а в половине пятого объявил: за ним приехали. На площади остановился поистине монарший лимузин, из которого почти что выпрыгнули мужчина и женщина в строгих нарядах, тут же побежали по направлению к столовой.
Прощание рулевого и его юного спасенного получилось поспешным. Первый в добрых интонациях призвал не торопиться на тот свет, ибо на самом деле там все может оказаться далеким от идеала, представляемого иногда, и разрешил забрать зарядное устройство в качестве сувенира – пустякового, но довольно-таки необычного напоминания об их приключении. Второй убедил не провожать до лимузина, накинул на плечо ремень гитары, не забыл телефон, шапку и, держа зарядник, точно жизненно важный артефакт, искренне повторял слова благодарности. На глазах Мэта Фостера, облегченно выдохнувшего напротив оконной рамы, чувствующего гордость за Эмиля, гордость за себя, прильнули друг к другу сын, мать и отец, несколько минут простояли, склонив головы, а затем взялись за руки и пошли к автомобилю.
Еще через полчаса и Мэт покинул столовую. До этого на скорую руку он отчищал свою одежду возле раковин, где не мог не удивиться тому, что никто из сонных пилигримов за треугольными столами так и не проронил ни слова, даже не всколыхнулся, не оглянулся, когда музыка Эмиля либо вообще прошедшее время побуждали хотя бы чуть-чуть повести плечом или шевельнуться на стуле. А две пожилые дамы все с теми же подносами повторно замаячили у ленты самообслуживания. Но это перестало занимать мысли Мэта, стоило ему очутиться на улице. Клавиши Хаммонда, на которые нажимал неизвестный маэстро, управляли движением Мэта Фостера; безукоризненные песнопения хора солнышек давали понять ясно-преясно: важнейшая информация – внутри церкви...
Мэт не знал, что нужно делать, какие совершать поклоны, обряды при входе в молитвенное место с долгой историей. Он проплыл по ступенькам, еще больше ободрился, переступая порог, и дозволил звукам просто подхватить себя, нести круговой аркадой, разделенной диковинным образом и при участии дизайнера в лице самой Природы на затемненные и осветленные части, эстетично сплетающиеся между собой. Помедленнее – перед церковным внутренним двором, его кариатидами, незамерзающими цветами в рельефных каменных чашах и скамеечками, расставленными по периметру. Именно противоположный край дворика таил ту дверцу, за какой находились хор и органист; Мэту ничто не мешало максимально приблизиться к источнику звуков. Однако до дверцы он не дошел – от неожиданного приятнейшего изумления вытаращил глаза, свернул безапелляционно к одной из скамеечек и по-ученически сел рядом с немолодым интеллигентом, которого нельзя было не узнать!
– ...Профессор Франн!
Да, это действительно профессор Б. Франн собственной персоной, встречу с ним в столь великолепном месте Мэт воспринял как настоящее чудо. Отвлекшись от брошюры, в которую каждой толикой внимания он, мечтательный, был погружен до того, как услыхать свою фамилию, профессор заинтригованно улыбнулся, поправил старомодные очки и, вероятно, принял восторженного человека за кого-то из своих давних студентов:
– О! Здравствуйте, дорогой. Рад видеть!
Мэт с удовольствием пожал протянутую ему руку. Но далее не успел рта раскрыть, Франн ровным голосом, в чем-то похожим на убаюкивание от благожелательного сказочника, беспрерывно сообщал:
– Жду вот внучку: поет в хоре, у них тут занятие. Уже скоро оно закончится. Музыка-то смолкла – заметили? Детям раздадут домашнее задание и отпустят. У хора все отлично, организация на высоте – за день несколько групп, наше время меня очень устраивает. Я подразумеваю, что доволен теми диспозициями на циферблате, показывающими, когда начинается и когда заканчивается занятие группы моей внучки. Общая продолжительность час с небольшим. А наше время – в значении «современность», «текущая действительность», «сегодняшний день» – устраивает ли меня? Вопрос ребром! Вы, сударь, помните, как на лекциях я любил при случае поворчать по поводу современности и ее опасного феномена – экзистенциальной фрустрации. Но никто никогда не называл и не назовет меня ретроградом. Как бы то ни было, вот до чего довели мои ворчания, – профессор, зарумянясь, показал Мэту обложку брошюры, – до сборника статей Макса Ферворна о первобытном искусстве. Читаю с наслаждением! И какому-нибудь дюже мозговитому оппоненту, кто с каменным лицом станет рассуждать о якобы примитивно-диком каменном веке, возражу в защиту первобытных людей: нам всем без исключения есть чему поучиться у них. Эта тема уже почти год будоражит мне ум и воображение. Сапиенсы верхнего палеолита! Они в своих погонях не гнались за счастьем, тем самым имеющееся у них счастье не губили; ценности конформно не присваивали, а под эгидой совести проживали их; не стеснялись пути, что долог, извилист; находили во множестве ситуаций уникальные ответы и преображающие смыслы, которые мы сейчас так настоятельно требуем в красиво упакованном виде от психологов, психотерапевтов, психиатров; и как привычно было для первобытной воли преклонить колено перед свежевыпавшим снегом, коснуться его ладонями, оставить на нем отпечатки натруженных рук – просто потому, что такова природа человека. Но главное все-таки вот в чем. Полистайте каталоги по палеолитическому искусству, поглядите в музее на статуэтки того времени, скульптурки из бивня мамонта, украшения, орнаментированные «жезлы» со следами охры, да хотя бы к сфотографированным образцам пещерной живописи присмотритесь: каждый мастер-создатель, взрослый охотник или ребенок, изготавливая на благо коллектива свой индивидуальный шедевр и нисколько не грезя о мировой славе, о признании в веках, о наградах, премиях и звездном статусе, непритворно вкладывал в произведение то, что я назову существительным «первооснова». От нее гораздо позже ответвились различные максимы и модусы, пошли взаимоисключающие парадигмы и идеологии. Но человеческое единство до сих пор в этой первооснове, как дитя навсегда в сердце матери. Первая идеология, позволившая человечеству выжить в последнюю ледниковую эпоху; первая парадигма, согласно которой последний путь – совсем не последний. Мой вопрос вам, милостивый государь: под каким именем известна современным людям упомянутая мной первооснова?
– Любовь! – огласил Мэт.
– Лучше и не скажешь, – одобрил профессор Франн и что-то достал из кармана лилового пуховика.
Браслет, сплетенный из толстых ниток белого, черного, красного цветов. Недлинная очаровательная полоса. И завязочки-хвостики на ее концах – загляденье! А что же здесь увито вместе с нитками в Линию Жизни, если не архетипы с метафорами? В рукодельной структуре узорочье белое преследовалось, подстегивалось, охватывалось узорочьем черным – и наоборот, но вневременной красный цвет был им опорой, лейтмотивом, пропиткой, эфиром. Поэтичный взор Мэта заверил профессора: собеседнику хорошо понятна суть показанного.
– Этот браслет – творчество и подарок моей девятилетней внучки. Поразительно детское сознание и то, что ему доступны определенные базовые знания, открытия и разом откровения, какие большинство нынешних людей, увы, забывают во взрослом возрасте. Итак, сегодня частных любовных историй пруд пруди, а общая первооснова почему придавлена высоченными стенами, железными занавесами, колючей проволокой? На подобные вопросы проповедники ответят гораздо лучше меня. Я же вернусь к друзьям-кроманьонцам, буду честным перед самим собой и первым кину камень – малехонький, конечно же, камешек – в человека, кто заявит, что, мол, ваша первооснова по сей день миром правит. Она не правит миром, старина, так как первооснова и есть мир! Любовь и есть весь мир! Верхнепалеолитические сапиенсы отлично это разумели, сердцами ритмизируя синхронно Мирозданию, а теперешние, надо думать, нуждаются в пробуждении воспоминаний о Заре Человечества, о Времени Оном, когда наши предки не верили в Смерть без Любви, но верили в Любовь без Смерти, когда первооснова являлась и причиной, и последствием. Снадобье от фрустрации, кладезь смыслов, условие прогресса, фундамент будущего – оно все тут, в объединяющем красном бытии, дорога к которому лежит через воспоминания о прошлом. Люди, нет на Земле той силы, что способна отменить, устранить, уничтожить наши воспоминания, поэтому их актуализируйте – их пробудите!
Из музыкального класса высыпала детвора, уже одетая для выхода на улицу. Радостная девчоночка, подбежав к профессору и вручив ему свой увешанный наклейками, значками, брелоками портфель, забрала из дедушкиной руки браслет, чтобы срочно и ловко завязать фенечку на запястье у дедули. Профессор, смеясь, не думал сопротивляться, поблагодарил внучку, но диспозиции на римском циферблате его карманных часов стали тем, из-за чего Франн бывшему студенту начал приносить извинения. Ровно через двадцать пять минут в университетском городке нужно встретить бабушку, надо поторапливаться, а разговор, если на этой скамеечке удастся еще раз свидеться, будет обязательно продолжен – и речь тогда пойдет не о профессорских рубриках, а о жизни достолюбезного собеседника.
– У меня к вам единственный вопрос, профессор Франн, – спешил говорить Мэт, пока дедушка и внучка, присоединившись к потоку ребят, не покинули восхитительный внутренний двор через прячущийся за цветочной этажеркой и ведущий прямо на улицу портик. – Подскажите, как отсюда дойти до больницы Святого Албана?!
Мэт внимал объяснению и вкушал блаженство. Нет ничего проще: от церкви вниз, мимо сквера с липами, по изогнутой лесенке – и заверещит будничным шорохом парковка возле вытянутого здания больницы. Церковь, кстати, сама носит имя этого святого; с каждого уголка площади видно баннер на столовой, гласящий: «Бесплатная столовая при церкви Святого Албана».
– Огромное спасибо, профессор!
Никуда не сворачивая, Мэт следовал указаниям четко и воздушно. Пять минут – от портика до широкой территории парковочных мест. Впереди! Пурпурно-желтая шестиэтажная больница, громадный осенний листок, которому придали прямоугольную форму, накололи последовательности окошек, жаловали составленный из лампочек большой зеленый крест, разрешили укорениться и служить людям. Уже так близко пандусы и перила главной приемной...
– Наконец-то вы нашлись, мистер! Ну, друзья мои, закружили, завертели вы меня! Не день, а торнадо!
Со стороны прохлаждающегося между двумя грузовиками электромобиля – того самого! – к Мэту в полный голос взывала бойкая леди, увезшая Мелинду. Неукротимое пламя бесконечных вопросов о жене ринулось к заступнице наперед Мэта.
– Сейчас все узнаете! Ой, дайте перевести дух. Секунду.
Леди утолила жажду водой из пластиковой бутылки.
– Ой! В общем, ехали мы, я поглядывала с тревогой на лапушку вашу и от волнения говорила себе примерно следующее: «Угораздило же тебя, София, попасть в историю с обморочной, а ну как она в твоей машинке и помрет; ни один адвокат после такого не возьмет под патронаж». К счастью, ваша касаточка, когда мы сюда еще не вырулили, очнулась сама! Я сразу затормозила, попоила водою, заверила, что все хорошо, что до больницы осталось чуть-чуть. Тронулись – она молчала, плакала. Только нашли свободное место тут, на парковке, собрались выходить, как я ляпнула – и кто меня за язык дернул: «Не беспокойтесь, ваш муж едет следом за нами». Ее повело, едва не дошло опять до обморока, вовремя я спохватилась и придержала, по щекам пошлепала. Выбрались, помогла ей надеть пальто, дошагали мы до врача...
– Лин теперь в палате, верно?! Вы запомнили номер палаты?!
– Никакой палаты не было, – София почему-то хихикнула. – Женушка у вас боевая, надо заметить. Дошагали до врача, усадили нас на диван, чтоб мы подождали минутку. А ласточка ваша всерьез задумалась о чем-то. «Я валялась на улице, и вы тащили меня к машине в одиночку?» – она спросила. У меня душа в пятки ушла: ляпну, поди, чего-нибудь – и снова предобморочное состояние. Шепчу, дрожа: «Простите, но вас на руках нес мужчина, которого я видела впервые в жизни. И назвал он вас женой». Она молодцом – не пошатнулась, лишь побледнела немножко. Вытащила мобильный из кармана своих джинсов, открыла фотографию какого-то зачесанного фофана. Показывает мне: «Этот?»
– Джон! – вслух догадался Мэт.
– Вот и я ответила тише прежнего: «Не этот. Другой». Тогда она прихмурилась, всхлипнула, однако с собою совладала. У нее было открыто уже иное фото – ваше, где вы без щетины, в белом пиджаке, белом галстуке, ну вылитый министр! Я сама разглядела, придвинувшись; телефон она пока не поворачивала. «С ним-то я говорила, с этим красавчиком, – поясняю, аккуратно выбирая слова. – Вам сделалось плохо, он поймал мой кар на дороге, но места вашему богатырю не нашлось, оттого условились, что он на другой попутке приедет в больницу».
– Из-за обморока Лин забыла о том, что случилось около галереи! – отказываясь признавать данный факт, воскликнул Мэт.
– Она все вспомнила, – Софией были произнесены эти слова нараспев, будто строчка из няниной песенки для ребенка, у которого бессонница.
Мэт увлеченно кивнул, и рассказ продолжился:
– Доктор ее осмотрел, толкуя про эмоциональные нагрузки, нервное перенапряжение и астенический синдром. Чего-то из ряда вон выходящего, что требовало бы срочной госпитализации, не выявил, но предложил ей оформиться в дневной стационар. Она отказалась наотрез, тогда доктор подготовил и вручил ей несколько бумажек, среди каких было направление в реабилитационный центр – в отделение арт-терапии, там-де по желанию релаксировать можно хоть с утра, хоть вечером. Лицо зореньки вашей становилось премудрым, воинственным; не от болтовни врача, а словно она у себя в мыслях отыскала зацепку, чье могущество утопленницу в валькирию обращает. И когда доктор снова заговорил о стационаре, то быстренько откланялась, загребла меня в охапку, так помчались мы с ней на парковку, чтоб высматривать вас. Целый час прождали! Хи-хи, я бегала, как гончая, то в больницу, то назад, лишь бы вас не проворонить.
– Извините, что задержался, – Мэт ощутил некую степень вины, София же по-доброму замахала рукой, давая понять: все сложилось наилучшим образом, все произошло вовремя.
– Хорошо, что задержались, иначе не было бы следующих интересных фактов, которые на вашу жену повлияли положительно. Нигде вас не увидев, мы решили поехать обратно – к месту нашей с вами встречи; настояла на том искорка ваша, я же согласилась покорнейше, ведь мне самой стало любопытно, куда же вы запропали. Как только прибыл кар туда, ласточка упорхнула с дороги вниз, а я за ней. К дому, да-да, с галереей. Чуть ли не каждый день я езжу этой дорогой, но о запустелом доме знать не знала! Подле него ваша лапушка – лицо ее сильнее запылало! – подняла с земли книжечку в бело-синей обложке, потом зашла внутрь дома и вскоре оттуда вынесла, улыбаясь, болоньевую сумку. Тут-то все или вспомнилось, или состыковалось ладом в конечную догадку. Затем мы, забрав с собою книжечку и сумку, вернулись в кар, чтобы прочесывать серпантин! В поисках вас мы многократно описывали одну и ту же петлю по пустой дороге, а из пеших попался нам только курьезного вида голубок, удирающий, повизгивающий, напуганный, точно возвестил ему Всадник Апокалипсиса о неизбежности скорого харакири, хи-хи. Съездили мы и снова до больницы, и снова до места встречи. Опять спустились к дому – там никого. Посидели на ступеньках недолго. Когда поднялись к кару, было уже без пяти четыре – это я хорошо запомнила, потому что в тот момент бесподобной музыкой зазвонил телефон у вашей зореньки: сначала звонок сорвался, но музыка зазвучала вторично, а на дороге, откуда ни возьмись, уже целая вереница разных автомобилей. Не было ж ничего, кроме моего электрокара – ой, вдруг как прорвало! Касаточка, шагая, ответила, однако сигнал пропал. Соединение появилось почти полчаса спустя, мы к тому времени припарковали кар вот здесь, между этими грузовиками, и жена ваша задумала перезвонить на незнакомый номер, включила громкую связь, чтоб я засвидетельствовала истинность происходящего. Ей ответил мальчишеский голос. «Вы мне звонили?» – она спросила. «Вам звонил Мэт», – она услышала и больше, видимо, не слушала, сияя взглядом, хотя мальчик завел целую сагу о поле, о спасении, трапезе, зарядном устройстве...
– Прошу прощения, что перебиваю, но где моя жена сейчас?!
София показала на больницу Святого Албана. Прежде чем принять от Мэта самые возвышенные слова признательности, сесть в электромобиль и со спокойной совестью отправиться по своим делам, заступница поделилась заключительными сведениями, характер которых полностью соответствовал ощущаемой Мэтом и Мелиндой святости:
– В реабилитационном центре в отделении арт-терапии ваша жена сейчас, я ее провожала и минут пятнадцать назад вышла оттуда. Нет-нет, не переживайте: самочувствие ее не ухудшилось; это тяготение, возникшее по волшебству, зазвало на шестой этаж. Она туда буквально взлетела, отдала направление медицинской сестре и вольна была выбрать любую комнатку, но разместилась ближе к концу коридора, где отвели пространство танцам. По-хозяйски опустила оконные шторы, чтоб никакой лучик не смог просочиться. С интересом оглядела монитор музыкального автомата и пребольшущее зеркало. Там, кроме нее, отдыхающих нет. В этой имитации ночи мы и распрощались, как закадычные друзья – взявшись за руки и благословляя. Теперь, уверена, пора высветиться вам. Тут полным-полно информационных стендов и подписанных стрелочек: на сей раз, хи-хи, не заблудитесь!
Готовясь по привычке к закату, не предвещая беды, солнечный диск разразился внезапно слепительной, убийственной люминесценцией. На пути к счастью Мэт не собирался оборачиваться или отвлекаться. Он видел лишь то, что хотел видеть – кривизну дверной ручки, напоминающей сельскохозяйственную косу и висящей на суровом металле с краю больницы, куда нужные стрелки-указатели беспрекословно целились заостренными частями. Не успел Мэт дотронуться до ручки, как с парадоксального неба – либо же из микрокосма нейронов – пролезло паршивое сипение гибнущей формы жизни, которая выкарабкалась из коматозного состояния, чтобы в последний раз неблестяще вершить напрасный реванш:
– Я знаю, чего ты, тварь, сейчас боишься до исступления... Припадка!.. Пока ты будешь плестись по лестнице, морок проглотит кашу твоего сознания! Мешок с дерьмом, ты грохнешься на ступенях, к шестому этажу не забравшись. Тебе одна дорога – в морг. Не своими ногами. Так и случится, если ты не выключишь режим дурака и не включишь мозги. Признай, что ты всего-навсего раб – рациональных сил раб! Отыщи элементарную логику и спасешься: почему итальянца зовут Монтрезор, поклонницу Данте – Беатрикс Марон, подростка – Эмиль, а его родительницу – Жанна-Жаклин? Ты же образованный, начитанный человек, ты без труда можешь ощутить, каков ответ. Поэтому построй суждения, сделай умозаключение. Иди назад к госпоже Марон, ей повинуйся, скажи, что решил все исправить. Именно она ведает, как тебе проснуться в локации Ойноса...
Мэт от души расхохотался. Вошел в подъезд и захлопнул за собой дверь. Не получив никакого вербального отклика и тут же сгорая, осколок доминаты глухо агонизировал рваными сентенциями – про невозможность чего-то там извлечь, про верх, который кто-то там возьмет. По ступеням начал подниматься Мэт Фостер, сконцентрированный на энергии многозначащего чувства, что имело вид жизнелюбивого кристаллического шара, обнимало сердце и хвалило, во-первых, за беззастенчивый смех в адрес доминаты, а во-вторых – за обнаружение превосходного ответа.
Но ответ этот не касался ни Монтрезора, ни Беатрикс Марон, ни мамы Эмиля, а к самому Эмилю относился косвенно, будучи смелейшим интуитивным заявлением на никем не заданный вопрос, эхоподобным раскатом на воззвание профессора Франна. В целости и сохранности спонтанное воспоминание, пробудившееся при помощи искусника семиструнной гитары, так что же сейчас является помехой для пробуждения Мэтом Фостером большего количества воспоминаний о мире Мэта и Мелинды – та ли сделавшаяся обыкновением боязнь, тот ли старый страх по поводу возможного убийства образа Лин? Сегодняшним днем, насыщенным, окрещенным Софией метким словечком «торнадо», страх был в полном объеме разгромлен, в пух и прах разнесен, вдребезги разбит – со всеми его личинами, увертками, остатками. Поборот далеко не иллюзорным Мэтом Фостером. Путь к исцелению от доминаты – это бесстрашное пробуждение своих позитивных воспоминаний.
Вот Мэт и Мелинда в Женеве. Летний вечер утихомиривает насвистывания шаловливого ветра. Супруги Фостер, день напролет бродившие по городу пешком, теперь стоят возле Стены Реформации и, опьяненные воздухом вкупе с неизгладимыми впечатлениями, шушукаются о том, как бы незаметно и удачно на Стену влезть. Уже разработана шикарная стратегия, однако безрассудную молодежь отговаривает строгое лицо Жана Кальвина.
Парижский сад Тюильри. Мэт, потягиваясь на густой зеленой траве, облизывается: ресторанчик с улицы Риволи, хоть и зашли в него наугад, оказался, вне сомнения, очень хорошим. Солнышко пригревает, а Мелинда лежит рядом с мужем и читает вслух монографию о жизни Наполеона, которую Лин вчера приобрела в сувенирной лавке замка Фонтенбло. В голове Мэта, естественно, не упускает случая загромыхать прорывная «Waterloo» несравненных ABBA – знакомая с раннего детства песня обогащает историческую информацию динамикой занятных образов. Вольготно помечтать: «Вернемся к себе, коттедж будет выстроен, лужайка перед ним такой же сочной травой прославится на всю округу; даже в восемьдесят пять лет я задорно растянусь на этой лужайке, а компанию мне составят Лин, кролики, коты и правнуки. Да, прямо Эверест Существования – на нем и умереть не стыдно, ведь выше только Небо». Мелинда улавливает, что муж почти витает в облаках. Идея для шуточки: «Уже грезишь о правлении империей? Планы-то наполеоновские!»
Роман Умберто Эко «Маятник Фуко» – два экземпляра поверх покрывала кровати кладет лукавый Мэт, намереваясь не уступать. Над кроватью Мелинда – в схожем расположении духа – прикрепляет специальный календарь-планер. Старт трехнедельному матчу дан: вечерами Мэту и Мелинде предстоит читать роман, вносить число преодоленных страниц в планер, и тот, кто при подведении итогов окажется лидером по сумме прочитанного, удостоится исполнения любого желания. Первенство за Мэтом – он заслуживает приз...
Чем еще отпраздновать девятую годовщину свадьбы, если не посиделкой с новой настольной игрой. Вот она! Симпатичный пингвиненок, простирая нарисованные лапки, чету Фостеров в супермаркете связал по рукам и ногам. Внутри коробки кроме игрушечного пингвина – продолговатый каркас и вставные боковые опоры, несколько десятков разноцветных пластмассовых брусков и два молоточка. Нужно сложить бруски так, чтобы из их мозаики получилась для пингвинчика условная льдина, середина которой – место его главенствования. Игроки попеременно выбивают бруски молоточками. Проигрыш наступает, когда после удара не падает отдельный брусок, а рушится вся конструкция и пингвин, избирая бегство ко дну морскому, совсем льдины лишается. Тут стабильно удача на стороне Мелинды, и Мэт, осознающий в конце очередной юморески, что краха не избежать, выпендривается напоследок лучшим выходом из раунда – ударом не по бруску, а по пингвинчику.
Просмотр фильмографии Алана Рикмана, катание на велосипедах, разбор кривой Адизеса под мелодии хрустящего печенья. Воспоминаний много-много. Они сыпятся как из рога изобилия. Словно алмазы, терпеливо дожидавшиеся момента истины, когда им наконец-то позволят высвободиться, сверкать мощно и устилать восходящую дорогу к райской драгоценности. Алмазы неразрушимые, ограненные пылкостью, никем не испачканные, ничуть не потерявшие красивой реалистичности и краеугольной доброты, предающие каждый хилый осколок доминаты огню ментального здоровья. Мозг – уязвимый объект в Доминиуме? Как бы не так! Это домината – уязвимый объект в мозге. Вот она, мелюзга, была – и нет ее, одноглазой. Бесповоротно.
На шестом этаже Мэт ликующе остановился у единственной двери. Заперта! Но приклеенный к глухому дерматину клочок бумаги утверждает, что тут и есть вход в отделение арт-терапии. Сквозь замочную скважину ничего рассмотреть нельзя. «Почему закрыто? Неужели я умудрился зайти с черного хода? – думал Мэт. – Похоже на то. Надо было пройти через главную приемную, а затем сориентироваться по указателям внутри. Но я не буду ни оглядываться, ни делать хотя бы шаг назад. Ни стучать кулаком, ни зазывать голосом. Я открою эту дверь. Знаю, что грядет: новое чудо материализации».
Сохраняя радостное спокойствие, Мэт стал разглядывать свою куртку. Небольшой нарукавный карман – идеальное местечко маленькому ключу, положенному туда невесть кем и по чистой случайности, пока куртка висела в магазине. А ключ пусть мал и кажется до поры неосязаемым, тем не менее на удивление точно соответствует защелке этой двери; бывают же очень популярные и дешевые дверные механизмы, встречающиеся повсюду.
– Нет, так не пойдет, – зашептал сосредоточенный Мэт. – Ни к чему выдумывать глуповатую легенду, если можно напрямую сказать. Язык Любви превращает обычные слова в заклинание. Целенаправленно я создаю из ничего, материализую в нарукавном кармане ключ, который отопрет дверь передо мной. Ради Лин, во имя нашего с ней мира. Нашей книги, что допишется нами. Двумя авторами и двумя читателями одновременно. Будет то, во что я верю.
Карман – расстегнут. Ключ – вынут. Дверь – открыта. Ее аккуратно, плотно затворить, войдя бесшумно в коридор. Темный и длинный, переполненный звуками дождя, он заканчивался вдалеке постом медсестры, где слабо мерцали огоньки осветительных приборов, но не было движения, производимого человеком. Во всем коридоре ни намека на чье-либо присутствие. Шагая вперед, привыкая, по выражению Софии, к имитации ночи, Мэт не видел Мелинду. До поры до времени.
Тут действительно музыкальный автомат – его монитор излучал светло-аметистовую ауру, способную охватить и выказать внушительную часть огромного зеркала, зашторенные окна, а по левую руку от Мэта – ряд прикрытых дверей, на лакированном дереве которых проступали рисунки, посвященные всевозможным видам лечения творчеством. Находился Мэт в самой тьме, докуда сияние не доставало. Еще раз внимательно приглядевшись к тому, что удавалось рассмотреть, он убедился: пройденная им лестница вправду относилась к черному ходу. «Конец коридора я посчитал началом, а настоящее начало – расценил как конец. Ведь, со слов Софии, пространство танцам отвели ближе к окончанию коридора. Вот это пространство – напротив зеркала, между окнами и разрисованными дверьми. Но из-за чего дождь? Когда я заходил, разве были тучи? Лин, скорее всего, перешла в одну из комнаток».
И тут по колебаниям звуков Мэт понял, что дождь отбивает затейливый ритм не снаружи, а внутри – задает всему коридору темп благодаря аудиодорожке, играемой музыкальным автоматом. Ее специально выбрали из множества файлов, чтобы поставить на всю громкость, слушать и...
Мелинда, замиравшая вне сказочной ауры, легко вспорхнула с пола, отринула пальто и продолжила свой танец. Грациозный, упоительный, неподражаемый! Как фея, но в ту же минуту – пантера или серна, ответствуя зову инстинктов, она перемещалась то рывками, то кроткой поступью. То раскрутив руками-крыльями воображаемый земной шар, то изгибаясь. Нет принужденности, нет фальши – только органичный экспромт, фантазия кочующей дриады. Миф русалки, береговой жрицы! Мэт, несмотря на свое триумфальное умиротворение, бурно откликался колотящимся в такт сердцем. Он ждал явление подлинной секунды, когда пара широких шагов присоединит его к танцу первоосновы.
Коснувшись зеркала и взглянув на отражение тьмы, Мелинда закрыла глаза. Танец прерван, а ливень еще звучит, но постепенно стихает. После него включится следующий файл в списке воспроизведения. Мелинда заговорила:
– Элементы реальности. Я не сошла с ума. И опять забываю: реальность – понятие относительное. Кто промолвит, что это не сон во сне? Не астральный выход из тела, который слишком затянулся? Я промолвлю. И не было бы стольких чувств, если бы все оказалось просто галлюцинацией или чем-то наподобие. Что там пишут про диалог человека с самим собой? Иногда он полезен. У нашего заброшенного дома я слышала и видела Мэта. Потом Мэт нес меня на руках: не обманывала заботливая женщина, зачем ей вот так шутить, разыгрывать. Прислонены к зеркалу сумка и книжечка... Я бы «Франкенштейна», даже теряя сознание, не оставила валяющимся на земле; книжку – я помню – держал Мэт, а потом, переживая за меня, он, должно быть, ее выронил. А болоньевая сумка... На моей памяти бродяги, нищие и другие люмпены всегда обходили дом стороной, мистика этого уголка отпугивала их, в три шеи гнала, не разрешая остаться на ночлег. Сумку использовали в качестве подушки; только возвратившийся Мэт мог переночевать внутри благосклонного к нему дома. А тот мальчик с преинтереснейшим рассказом... Сам Мэт назвал ему сегодня свое имя. Ты звонил мне, Мэт. И разве есть тут что-то странное? Разве таинственный дом, тропинку до которого я проложила еще в детстве, был нужен не для твоего воскрешения? Разве я пришла сюда, в отделение арт-терапии, чтобы лишь выплеснуть эмоции через танец, удовлетворить такую потребность, а не расцеловать новорожденную инкарнацию нашей с тобой реальности? Ты не предал свою мечту из-за обстоятельств! Мы не предали.
По щекам Мелинды и Мэта побежали слезы, когда музыкальный автомат начал проигрывать ее – нашу песню. Невероятную «Endlessness» роскошных Nightwish. Мелинда сорвалась с места, вскинула руки, довела танец до кульминации акробатическим обрядом, подсказанным душой. Момент распахнуть глаза наступит очень скоро. Изящный прыжок от зеркала в направлении тьмы – и Мэт поймал Мелинду крепкими объятиями.
Она ни слова не произнесла, но громко выдохнула. Лазурно-фиолетовые луны восторженно озарили их боготворимое светило, центр системы-книги, рдеющий страстным пламенем, какое из мрака и выманивала каждая траектория любвеобильного танца. Пожар ощущений, тактильных и духовных, обуревал двоих, чья великолепная первобытная пляска, перед тем как завершиться, испытала трансформацию в утонченный вальс.
– Прости меня, Лин, я не хотел там, у дома, напугать тебя...
Будто именинница, получившая самый лучший подарок из тех, что возможны на Земле, Мелинда нежно улыбалась. Она дотронулась ладошкой до лица Мэта, его четырехдневной щетины, и он стал горячо целовать пальцы жены. Понимая друг друга без слов, они синхронно опустились на колени и замерли, держась за руки. В песне как раз вступил вокал.
Их семь. И минут этой песни, и комет, образовавших на лету всесильное кольцо. Хвосты похожи на бороды племенных старейшин, ледяные ядра таят живые, сочувственные сердца. Аин, Гамл, Син, гигантские тоннели-спруты – туда обращен потрясающий фейерверк рассудительных голов. Эмиссары торжествующе вернутся в Мир Трех Планет! Намерены восстановить...
– Моя милая Лин! У меня сейчас точно пелена спала с глаз! Я знаю, что надо осуществить! Час пробил – как сказал бы Арций. В кладовой памяти я возрождаю, материализую со всеми тонкостями и особенностями свои утраченные воспоминания сам. Зияющие дыры заделываю развившимся даром! Который приобретен с помощью спасительного, наставнического, чарующего лика моей Лин – твой лик был, есть и будет. Да свершится возвращение канувших локаций; возвращение в Доминиум Нашей Любви!.. Ощущаю их!.. Вижу... Люблю!
Полное понимание жаркой речи выказала Мелинда, после чего игриво прижалась к мужу, инициировала долгий-долгий поцелуй. Наслаждаясь ее губами, запахом, трепетом, запалом, обнимая сильнее, Мэт, блаженно смеживший веки, наблюдал с вдохновением исследователя за парадом невредимых воспоминаний. Больше они никуда не пропадут.
Детство эскаписта. Юность романтика. Длинноволосо-вельветовое студенчество. Всегда божественная Мелинда – знакомство на хитрой аллее, свидания-прогулки, признание стихом, предложение руки и сердца под ограждающим дождем. Адад, Мардук дождя! В тот день Мэт и Мелинда так же стояли на коленях: одно доверяющее лицо напротив другого такого же... Аудиторные рисунки в тетради Лин – это не плоды воображения, а реальные, знаменательные, вечные картины книги Мэта и Мелинды, их мира, их единства.
Аин, Гамл, Син, тоннели-спруты. Не припоминают кометы, когда еще Эмиссаров созерцали так напряженно. Доминиум не замедляется, в штатном режиме функционирует Системный центр, но что-то происходит. Нет общих уведомлений об угрозе, однако кольцо комет все ближе. Миллиарды сервилидов, мертвенно любопытствуя, тараторят на своем языке. Господин в черном полоумно кувыркается среди горных снегов и упрямо не желает, чтобы Эмиссары, разгоняющие небесную серость, тянулись к его морщинам; снега же превратятся в талые воды, журчание которых принесет величественным горам жизнь. Долина Менгиров заново обретает оранжевое зарево – господин в коричневом тому свидетель: застыв на поспешно выбранной и уже отреставрированной Эмиссарами вершине исполинского столба, он не подмечает ни шквалов, ни молний; снедаемый страхом будет оплакивать быстро пропадающие остатки темно-бирюзовой непогоды. Пищит и беспокойно защищается чудодейственной плитой господин в желтом, топчется на покрытых туманом шершавых камнях, хотя опасность – если так можно назвать изумительный циклон льющихся из открытого космоса ионов – жалеет господина по-отечески; ионам нужна белая башня, они наводнят ее от низа до верха, и Маяк, зажегшись, поистине будет маяком. Господин в зеленом, дергая пальцами рук, может от недоумения выдать целую фортепианную элегию – еще бы, ведь на его глазах погост купола окрашивается ботаническим садом, пышущим всеми оттенками перламутрового спектра; Эмиссары отучат этого несостоявшегося учителя актерствовать и лгать.
Вершин большого холма достигает господин в бирюзовом. Потирает ладони. Его вальяжной походке совсем не мешало древнее пепелище. Надменный взгляд мастеровито берет на мушку ярчайшее кольцо, но никаких злодейств не произойдет: кометы через ошеломительные мыслеформы просят властелина Доминиума прекратить важничанье и соблюдение правил, лучезарно улыбнуться, задуматься сердцем. Пока законы Мироздания, истоки свободы и нравственности, раскрываются на универсальном Языке Любви, не так уж и холодна бесконечность космоса. Бесконечность! Эмиссары, всемогущие странники Вселенных, никогда более не покинут Мир Трех Планет, преобразования начаты, храм, оставшийся за спиной рулевого, перестает быть полуразрушенным, отстраивается сызнова, как и вся посмертная судьба человечества; как и любая другая Жизнь, попавшая в колоссальное затруднение и выбравшаяся из него успешно, победно. Движение не к призрачной Цели, а к ощутимой первооснове – движение дальше, несмотря ни на что. Это Ахатес осмыслит.
Так подходит к концу наша песня. Мэт Фостер в одиночестве сидит на деревянных ступенях галереи. Поздний вечер. Железная дорога безмолвствует, а луг уже уснул. «Я тоже сплю», – удивляется Мэт и глядит ввысь: над городами и лесами, над пустынями и морями приветственно салютует одна комета, молоденькая и краснеющая. В безлунном небе очертания ее сентиментальные, эмпатичные, а хвост напоминает революционный стяг. «Интересно, она как-то связана с Эмиссарами?» Для Мэта спускается звонкий ответ: «Дорогой повелитель, безусловно, ибо я и рассказал вам об Эмиссарах!» «Арций?! Уму непостижимо! Арций! – выкрикивает, рассмеявшись, Мэт. – Дружище, ты ожил внутри моего сна! Первое сновидение после прибытия из Доминиума – и какой поворот событий!» – «Это не просто сон, повелитель, а сон во сне, о котором упомянула ваша жена и реальней которого не найти действа!» Мэту не терпится прояснить: «Арций, почему ты добровольно пошел под иглу? Почему?!» Слушая быстрое вещание друга, Мэт аплодисментами восторгается тому, что Арций больше не сервилид.
«Любовь – вот и причина, и последствие. Вы решили воротиться на Землю. Всеобщее счастье под вопросом, риски, утопия – так вы отозвались о моих идеях. Я не расстроился, не разочаровался в вас ни на миг! Чувства землянина утерли нос Выращенным Младенцам – выкусите, зазнайки! А затем я спросил себя: сам господин в красном что сделал бы, что выбрал бы на месте повелителя? И понял: Доминиум не покинул бы, даже если б увенчалась влюбленность моя строящейся Ойносом Трассой Аккордов. А ваши чувства длиной в Метагалактику! Им не указ разрушительная сила доминаты! Ваш Дух, ваше сознание, царь Одиссей, всю Вселенную поставит на уши, задаст трепку Сцилле, обведет вокруг пальца Харибду, плюнет в глаз Циклопу, но вернется к любимой! И, как говорят на Земле, меня осенило: вот же она, уникальность эссенции Мэта Фостера, а все остальное – дополнения к этому; покорно я должен поддержать принятые моим владыкой решения, не сомневаясь, что повелитель не забудет в земных условиях о помощи бедным сервилидам. Я должен преклониться перед Силой, какая вполне Именуема, и сделать все возможное, чтобы Мэт Фостер свое неподдельное предназначение реализовал. Вплывая в ту достопримечательную рекреационную камеру, где мне суждено было стать разменной монетой, я верил вам и верил в вас – и вот результат: Эмиссаров я когда-то выдумал, а вы их материализовали!»
«Что же с сервилидами? – любознательно вопрошает Мэт. – А с иглами? А Хранилищный сектор? А Системный центр? Левиафан – его могущество сдулось?!» – «Владыка мой, отныне все во многом так, как я лелеял в мечтах бунтаря: освобождение рабов и просветление людей. Эмиссары столь же мудры, сколь и умелы! Мы уже определили подходящую звезду и высчитали орбиту для Мира Трех Планет. Перемены! Утопия оказалась достижимой, всеобщее счастье – под восклицательным знаком, а рисков нет». – «Если Дако вернутся, что будет?» – озадачивается Мэт. Комета довольно мурлычет: «Пускай возвращаются. Тогда будет освобождение и просветление Дако».
«Получается, ты сделался следующим, восьмым, Эмиссаром?» – «Не совсем, повелитель, – в удалом голосе Арция угадывается смущение. – Точнее, пока что я не один из Них. Просто по Их просьбе, которая всецело совпала с моим личным стремлением, я, получив необходимое содействие, прилетел выразить наше совместное почтение вам! Мэту Фостеру – салют! Расчудесными путями, какими вы добирались из Доминиума до Земли и о каких мне поведал ставший снова человеком Ойнос, я прибыл сюда, в это сокровенное измерение, ими же вернусь назад – к перерожденным и переобращенным. Те пути вы же помните?» «Досконально помню!» – зачарованно представляет Мэт. Комета тускнеет, и слова Арция начинают утихать: «Пребывайте в здравии, мой славный владыка! Еще увидимся. Мне предстоит, сохраняя статус помощника, быть учеником Эмиссаров, чему я несказанно рад! И однажды я соберу свое кольцо комет и пущусь в Странствие, несущее гуманизм... Но я вернусь, ибо все мои дороги ведут к людям – таким же, как и мы с вами. Люди Мира Трех Планет приступили к постижению великого учения о первооснове».
«Арций, а что есть такое, по мнению Эмиссаров, первооснова?» Вместо ответа Мэт различает вопрос: «Пару минут назад, повелитель, рядом с именем вашего предшественника вы употребили множественное число и притом не обозвали Дако; позвольте узнать, изменилось ли у вас к Дако отношение?» Мэт с улыбкой рассуждает: «Почему бы и не использовать множественное число. На Дако теперь я не держу зла. В конце концов, цепочка событий, частью которой являлись Дако, привела меня на Землю к Лин – привела, чтобы оставить навсегда. Без всех этих событий не было бы фантастической способности материализовывать желаемое. Благодарностью, всепрощением, безграничным добром и музыкой альтруизма переполнен я». «Это и есть первооснова», – искусно подытоживает Арций, почти пропав.
«До встречи, друг!» Мэт поднимается на ноги, когда непрерывно чернеющее небо подчистую вымарывает красноватые оттиски. Оглядев галерею, он собирается зайти в дом. «Любопытно, как Арций мог слышать, что Лин упомянула про сон во сне, если в те мгновения я еще не создал Эмиссаров и, следовательно, сам Арций еще не стал кометой? Ох... Вы, Эмиссары, воистину всесильны».
Покрытый тайнами дом. Большая комната не пустует – лик Мелинды, родной ворожеи, эманации Любви, тут. Слияние с ним. Затянувшаяся дрема Мэта Фостера в объятиях жены скоро закончится легким пробуждением. Вокруг больницы Святого Албана в разгаре вечер, а отделение арт-терапии снова наполнено дождевыми ритмами. Беспечно захохотав, Мэт вскочит, поднимет шторы, и волшебнейший закат намекнет, что супругам Фостер пора отправляться в коттедж. Мэт молодецки поцелует Мелинду, вдохнет охмеляющий запах ее волос. Пальто Лин, болоньевая сума и «Франкенштейн» – прихватить вещички, а потом сразу в дорогу. И беседовать, беседовать! Целоваться – и снова щебетать! Но до тех пор – окутанное чернотой, удлиняющее паузы между сердечными ударами, все хуже и хуже осознаваемое сновидение. Сон во сне.
ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://stihi.ru/2026/07/22/6562
Доминиум. Глава XXI
© Copyright: Андрей Викторович Виноградов, 2026
Свидетельство о публикации №126072206475
Свидетельство о публикации №126072206475
Рецензии