Валентин Катаев

Когда я буду умирать,
О жизни сожалеть не буду.
Я просто лягу на кровать
И всем прощу. И все забуду.

Долгое время Валентин Катаев был для меня писателем одной книги, а именно - его книгу «Алмазный мой венец» я читал и ценил, причем воспринимал я её именно как мемуары, хотя сам Катаев неоднократно заявлял, что не считает книгу мемуарами: «Умоляю читателей не воспринимать мою работу как мемуары… Это свободный полёт моей фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может, и не совсем точно сохранившихся в моей памяти». Катаев описывает всех тех ребят, которых я для себя условно называл «одесситами». Части из них я уже касался в своих очерках, к другим, если будет желание и время, я ещё вернусь. Что же касается самого Валентина Катаева, человек он был очень талантливый, плодовитый и обладал весьма занятными чертам, делающими описание его жизни ценным для меня, а может быть и для кого-то ещё. Но начнем с жён и барышень, а того и другого у него было предостаточно.
Описывать похождения Валентина Катаева – вещь невыполнимая, он влюблялся во всё, что движется. Женщины при встрече начинали по нему сохнуть и сходить с ума. К примеру, его третья жена Эстер написала о Валентине Катаеве: «Он был необыкновенно красив, рыцарствен, галантен, а главное – в каждую минуту интересен».
Кроме всего прочего его похождения видимо описаны в книге Сергея Шаргунова, которую я не читал, тем не менее, на некоторых моментах всей этой темы я остановлюсь в дальнейшем, иначе будет многое непонятно.   
    На первой жене, Людмиле Рафаиловне Гершуни, Катаев женился 12 мая 1921 года. Она была дочерью одесского купца 2-й гильдии Рафаила Хаимовича Гершуни. Развелись они 12 января 1922 года, а фото Людмилы Рафаиловны я не нашел.

     В 1923 году Катаев женился на одесской художнице Анне Сергеевне Коваленко (1903—1980). Развелись они в 1936 году. Через несколько лет Анна стала второй женой художника Владимира Роскина. Её фото есть в подборке.

   Третьим браком Валентин Катаев был женат на Эстер Давыдовне Катаевой (урождённой Бреннер, 1913—2009). Об их встрече написала внучка Катаева, Тина Катаева. Как-то она встречалась со своей подругой Мирой возле знаменитой кондитерской в Столешниковом переулке, и «тут. к ним подошел высокий брюнет, хороший знакомый Миры и ее друга, журналиста Михаила Кольцова, начал шутить и уговорил девушек пойти с ним. Мира была балериной, у которой я маленькая потом занималась в балетной школе. Эстер Бреннер — дочь политического ссыльного, выходца из польского Люблина. Родилась она в Париже, откуда после Первой мировой войны семья перебралась в Лондон. Жили скромно. Давид Бреннер работал шляпочником — шил головные уборы. Его жена Анна воспитывала дочерей, Эстер и Милли, учила их шить и вязать. В начале 1920-х Бреннеры вернулись в Россию. По семейному преданию, их в Москву пригласил сам Ленин. Поселились в коммунальной квартире на Малой Дмитровке. Эстер подрабатывала чертежницей и машинисткой.» В этом браке было двое детей — Евгения Валентиновна Катаева, род. 1936 и детский писатель и мемуарист Павел Валентинович Катаев (1938—2019). С Эстер Катаев прожил долгую жизнь. После войны Катаев был склонен к многодневным запоям. В 1946 году они с Эстер тогда жили в писательском поселении, об этом есть ниже более подробно, дача ещё ему не принадлежала, но с годами факт свершился. Так вот, Валентина Серова рассказывала Буниным, что Катаев «иногда запивает на 3 дня. То не пьёт, не пьёт, а затем, кончив повесть, статью, иногда главу, загуливает». В 1948 году это едва не привело Катаева к разводу с женой. Сын писателя, П. В. Катаев, так описывает эту ситуацию:
«Потом мне мама рассказала, как она твёрдо и спокойно поставила в известность папу, что забирает детей и уходит, потому что устала и не желает больше терпеть многодневные загулы, непонятных гостей, пьяные скандалы.  …
— А тебе и не надо никуда уходить, — сказал папа. — Я больше не пью.»

По-моему, с Эстер ему очень повезло.

Мне придется, несомненно, коснуться некоторых черт Катаева, не описав которые никто ничего в Катаеве не поймет, и тут важно сразу же отметить, я ни разу не видел живого Катаева и не разговаривал с ним, с другой стороны, есть записи его выступлений и интервью, так что какое-то отношение от его голоса и облика составить себе можно. Несомненно, Катаев был ярко выраженным конформистом, но, черт возьми, он был талантливым конформистом. Он делал всё возможное, и невозможное, чтобы выжить, выжить самому и своей семье, а о предательствах – это второй ряд, многое из его выкрутас известны, и я постараюсь их описать и понять. И тут на самом деле – странная и противоречивая для меня вещь: иногда я согласен с мнением тех, на кого в другом случае ни ссылаться, ни даже лишний раз вспоминать их, мне не хочется, или вдруг прилетает о нем мнение от человека, который для меня как скала честности, благородности и рассудительности, и юмора, что важно, но о Катаеве у него вымученное и кое-как сделанное мнение, с которым я не согласен.
    Но это в дальнейшем я постараюсь рассказать, начнем всё же с книги.  В книге «Алмазный мой венец» Катаев использует для своих тогдашних друзей дружеские прозвища, например:      
Командор — Владимир Маяковский;
Королевич — Сергей Есенин;
Синеглазый — Михаил Булгаков;
Ключик — Юрий Олеша;
Птицелов — Эдуард Багрицкий;
Щелкунчик — Осип Мандельштам;
Мулат — Борис Пастернак;
Штабс-капитан — Михаил Зощенко;
Конармеец — Исаак Бабель;

  Все эти люди мною читаемые, многих я люблю, и я совершенно не собираюсь портить катаевские характеристики своими замечаниями, кроме того, Валентин Катаев общался с Ильфом и Петровым, которые для меня представляют первостепенное значение. А вот о Константине Паустовском, которого я причислил к «одесситам», очерк имеется (см. http://stihi.ru/2025/04/14/579). Так что, приступим, помолясь. А список «кораблей» я, наверное, никогда до середины не доведу. Итак, Владимир Маяковский (см. http://stihi.ru/2025/01/26/7833), Сергей Есенин (часть 1, см. http://stihi.ru/2024/03/09/4281, часть 2, см. http://stihi.ru/2024/03/09/4381), Михаил Булгаков (часть 1, см. http://stihi.ru/2023/09/23/589, часть 2, см. http://stihi.ru/2023/09/29/452), Юрий Олеша (см. http://stihi.ru/2025/02/20/7867),  Эдуард Багрицкий (см. http://stihi.ru/2024/04/17/6488),  Осип Мандельштам (см. http://stihi.ru/2025/12/26/1091), Борис Пастернак (см. http://stihi.ru/2023/10/23/6760),  Исаак Бабель (см. http://stihi.ru/2024/11/24/7695), а о Михаиле Зощенко - очерка пока нет, но будет, если бог даст.
     Должен сказать, что книга во многих отношениях замечательная, сама его проза. Он и сам о ней рассуждает, типа, всё, что здесь понаписано, истинная правда, но тут же поясняет, что он конечно многое присочинил, но это для улучшения восприятия, т.е. получается, что написанное – вовсе не правда, а придумки. Вот смотрите, он описывает момент своих отношений с королевичем, они быстро сошлись и стали друзьями, и Катаев с полушуточкой спросил Королевича, как он относился к Айседоре Дункан. И вдруг Королевич разнервничался и сказал, типа, хочешь верь, хочешь не верь, но я ее любил. И тут понимаешь, что этой фразы Катаев не мог точно запомнить, но смысл передал Катаев очень точно. И это и есть главная особенность катаевской прозы: точность и объёмность, но я к этому ещё вернусь в конце очерка и приведу более подробно фрагмент в королевичем из повести «Алмазный мой венец».
Я остановлюсь только на некоторых моментах. Первое: о роли Катаева в процессе создания дуэта Ильф и Петров, и это очень важно, но широко известно, так что, я планирую освятить это в другом очерке «Илья Ильф и Евгений Петров», коротко, он пытался их «курировать», одаривая лишь первоначальными идеями, пока Катаев не понял, что ребята его переросли и обскакали.
Второе: Ильф с женщинами, это для другого очерка, который будет называться «Ильф». Третье: Катаев с Олешей. Об Юрии Олеше я всё изложил в упоминавшем очерке, Олеше очень не везло, а может быть, очень везло, это как посмотреть. Дело в сестрах, в которых Олеша периодически был смертельно влюблён.
Последние два сюжета, касаются настоящего очерка и непосредственно Валентина Катаева. Дело в том, что свое мнение о Катаеве выразил Дмитрий Быков, и его мнение было положительным, и во многом совпадало с моим, так что повторять я этого не буду. Быков вовсе не восторгался конформизмом Катаева, он объективно описывал различные произведения, и его мнения совпадали с моими, так что – это просто для сведения. О ранних произведениях Катаева Быков написал очень отчетливо, особенно о «Белеет парус одинокий», и конечно: и молодость автора, и российский период – это и есть тема, ну а кому не нравятся некоторые произведения Катаева, сорри, читайте лучшее, отбирайте для чтения лучшее, сами виноваты.
И наконец, поразительное мнение о Катаеве есть у Сергея Довлатова.   Дело в том, что я очень люблю Довлатова, прочитал, возможно, всё, что он написал (о Сергее Довлатове см. часть 1, http://stihi.ru/2023/09/03/2949, часть 2, http://stihi.ru/2023/09/06/5560). И мне доставляло удовольствие даже переписка Довлатова, например, с Ниной Берберовой (см. http://stihi.ru/2025/11/24/643).  И тут я встретил фельетон Довлатова «Чернеет парус одинокий». Едко, наотмашь, и мне не понравилось.

«…А теперь, дорогие читатели, угадайте, кому принадлежат эти раболепные, избитые, почти юмористические в своем идейном рвении слова? Слова, которые сейчас не произнес бы от души ни один квалифицированный рабочий, ни один разумный грамотный крестьянин, не говоря о скептически настроенной интеллигенции.
Так чей же это жалкий, верноподданнический, угодливый лепет? Может быть, дали высказаться какому-нибудь уцелевшему сталинисту, отставному майору лагерной охраны или, наконец, только что восстановленному в партии Молотову?
Ничего подобного. Этот унизительный лакейский гимн пропел не кто иной, как Валентин Петрович Катаев, один из самых популярных и (будем объективны) один из самых талантливых русских прозаиков наших дней.
Что же заставило этого почтенного, знаменитого, богатого, европейски образованного человека произнести слова, от которых смущенно зарделись бы «и финн, и ныне дикий тунгус, и друг степей — калмык»?
Может быть, Катаева пытали, угрожали ему психбольницей, держали в качестве заложников ближайшую родню? Убежден, что ничего подобного не было и быть не могло. Все-таки 37-й и 49-й годы остались позади, и сталинские нравы во всей их кровавой полноте — невосстановимы. Поэтому нет сомнения в том, что свою холуйскую тираду Катаев произнес добровольно, от чистого сердца...»

    Я не видел, не читал, и ни с кем не обсуждал этот наезд, но встречал уже в наше время, например, что многие восприняли текст как жёсткую и несправедливую атаку на человека, который, несмотря на конформизм, совершил и достойные поступки: помогал репрессированному Осипу Мандельштаму, подписывал письмо против реабилитации Сталина, был одним из четырёх, кто не стал голосовать за исключение Александра Галича, и основал журнал «Юность». Но дело тут не в оправданиях, нельзя так с людьми, вот в чём суть!

    Валентин Петрович Катаев (28 января 1897, Одесса, Херсонская губерния— 12 апреля 1986, Москва) — русский советский писатель и поэт. Основатель и первый главный редактор журнала «Юность». Старший брат писателя Евгения Петрова.               
Дед Валентина Катаева по отцу — Василий Алексеевич Катаев (1819—1871) — сын священника. Обучался в Вятской духовной семинарии, затем окончил Московскую духовную академию. С 1846 года работал инспектором в Глазовском духовном училище, был протоиереем Ижевского оружейного завода. В июне 1861 года был переведён в Вятский кафедральный собор.
Отец Пётр Васильевич Катаев — преподаватель епархиального училища в Одессе. Мать Евгения Ивановна Бачей — дочь генерала Ивана Елисеевича Бачея, из полтавской мелкопоместной дворянской семьи. Впоследствии Катаев дал имя своего отца и фамилию своей матери главному, во многом автобиографическому герою повести «Белеет парус одинокий» Пете Бачею.
 Младший брат — писатель Евгений Петров (1902—1942), назван в честь матери; фамилию-псевдоним взял по имени отца.

Незадолго до начала Первой мировой войны Катаев познакомился с А. М. Фёдоровым и И. А. Буниным, ставшими его первыми литературными учителями. В эти же годы начинается дружба Катаева с Юрием Олешей и Эдуардом Багрицким, положившая начало знаменитому кружку молодых одесских литераторов.
Единственным и главным своим учителем среди писателей-современников Катаев считал Ивана Бунина (о. Иване Бунине см. http://stihi.ru/2025/01/23/734). «Дорогой учитель Иван Алексеевич» — обычное обращение Катаева к Бунину в письмах. В эмиграции Бунин никак публично своё учительство по отношению к Катаеву не подтверждал, но в 2000-е годы вдова Катаева Эстер рассказала об их с мужем встрече в конце 1950-х годов с вдовой Бунина:
«…Бунина он называл своим учителем с полным правом — Симонов привёз от него в сорок шестом году «Лику» с надписью, подтверждающей, что он следил за Катаевым внимательнейшим образом. А в конце пятидесятых мы посетили Веру Николаевну, вдову Бунина, — были у неё в гостях в Париже, и я видела, как она обняла Валю… Она была вся выплаканная. Купила меренги, которые он обожал, — помнила даже это! И встретила его так ласково… И даже знала, что я — Эста, сразу назвала по имени! Она рассказала: Бунин читал «Парус» вслух, восклицая — ну кто ещё так может?! Но вот в одно он никогда не мог поверить: что у Вали Катаева — дети. Как это у Вали, молодого Вали, — может быть двое взрослых детей? Муж попросил показать любимую пепельницу Бунина в виде чашечки — она принесла её и хотела Вале подарить, но он сказал, что не смеет её взять. «Ладно, — сказала Вера Николаевна, — тогда её положат со мной в гроб».»
   
Из дневников Ивана Бунина за 1919 год:
«Был В. Катаев (молодой писатель). Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»
Иван Бунин. Окаянные дни. Запись от 25 апреля 1919 года.

В годы революции и гражданской войны Катаев был и на стороне красных, и на стороне белых, на самом деле это всё было интересно, но совсем не предмет этого очерка.

В 1922 году Катаев переехал в Москву, где с 1923 года начал работать в газете «Гудок», и в качестве «злободневного» юмориста сотрудничал со многими изданиями. Свои газетные и журнальные юморески подписывал псевдонимами «Старик Саббакин», «Ол. Твист», «Митрофан Горчица».

Отдельно о возможно не так уж значащих встречах Катаева с Мандельштамом (об Осипе Мандельштаме см. http://stihi.ru/2025/12/26/1091), которые мне кажутся важными, и характерными для него. Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях рассказывает, что летом 1937 года Катаев помогал Мандельштамам деньгами, а осенью того же года он на своей квартире организовал встречу нелегально приехавшего в Москву Мандельштама с Фадеевым. Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях пишет, что Осип Мандельштам хорошо относился к Катаеву: «В нём есть настоящий бандитский шик», — говорил он.
Сама Н. Мандельштам отзывалась о Катаеве как об очень талантливом, остроумном и остром человеке, одном из тех, кто составляет самое просвещённое крыло текущей многотиражной литературы.
В заявлении секретаря Союза писателей СССР В. Ставского 1938 года на имя наркома НКВД Н. И. Ежова предлагалось «решить вопрос о О. Э. Мандельштаме», его стихи названы «похабными и клеветническими», вскоре поэт был арестован. И. Л. Прут и Валентин Катаев названы в письме как «выступавшие остро и открыто» в защиту Осипа Мандельштама.

Теперь о прозаическом и житейском. Весной 1940 года Литфонд СССР разрешил Валентину Петровичу, его жене и детям «временно» занять переделкинскую дачу Ильи Эренбурга, которой тот не пользовался более двух лет. Когда Эренбург вернулся из Франции, то приобрёл себе дом на Истре. В итоге дача, которую, согласно решению Литфонда, Валентин Петрович должен был освободить после возвращения хозяина, была закреплена за Катаевыми.
     Валентин Катаев, по воспоминаниям его внучки Тины, начал обживать дачу в Переделкине по соседству с Корнеем Чуковским в 1941 году, вернулся из эвакуации в 1944 году, с 1959 года жил там постоянно с супругой Эстер. Катаев заботился о сыновьях своего брата Евгения Петрова, погибшего на фронте, также на даче жили сёстры Эстер, их дети и внуки. Для них Катаевы купили корову, за которой ухаживала прислуга, жившая на даче в сторожке. Они также держали огород и клубничные гряды.
Писатели жили дружно, открытыми домами. Эстер Катаева поддерживала перенятую во время жизни в Лондоне традицию пятичасового чаепития, на который могли зайти соседи и угоститься специально испеченными к этому времени ватрушкой, слоёными пирожками или английским пирогом.

Катаев стал основателем и первым главным редактором (1955—1961) нового журнала «Юность». Журнал публиковал много произведений, отличающихся стилем и содержанием от сложившихся литературных стереотипов «социалистического реализма», и часто подвергался критике со стороны консервативных органов. В «Юности» начинали Анатолий Гладилин, Василий Аксёнов и другие молодые писатели, в основном писавшие о «стройках века».
Широкий резонанс и обильные комментарии вызвал роман «Алмазный мой венец» (опубликован в журнале «Новый мир» № 6 1978, написан в 1975-77). В романе Катаев вспоминает о литературной жизни страны 1920-х годов, не называя практически никаких подлинных имён. А в 1980 году в июньском номере «Нового мира» была опубликована с санкции покровительствовавшего Катаеву секретаря ЦК КПСС М. А. Суслова его повесть «Уже написан Вертер», которая вызвала большой скандал. В ней (когда писателю уже было 83 года) он открыл тайну о своём участии в белом движении и аресте. Повесть о зверствах ЧК в Одессе была воспринята как антисоветская и антисемитская, а описанные в ней события отчасти повторяли сюжет его же рассказа «Отец» 1922 года. 2 сентября 1980 года председатель КГБ Юрий Андропов направил в ЦК КПСС записку, оценив повесть как политически вредное произведение, которое «в неверном свете представляет роль ВЧК как инструмента партии в борьбе против контрреволюции». Результатом стал запрет на упоминание повести в печати.
    Из общественного можно упомянуть, что в 1966 году Катаев подписал письмо двадцати пяти деятелей культуры и науки генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу против реабилитации Сталина.
    Валентин Петрович Катаев умер 12 апреля 1986 года, на 90-м году жизни. Похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище (участок № 10, ряд 3).

Стихи Катаева

Поцелуй

Когда в моей руке, прелестна и легка,
Твоя рука лежит, как гриф поющей скрипки,
Есть в сомкнутых губах настойчивость смычка,
Гудящего пчелой над розою улыбки.

О да, блажен поэт! Но мудрый. Но не тот,
Который высчитал сердечные биенья
И написал в стихах, что поцелуй поет, –
А тот, кто не нашел для страсти выраженья.
1920 г.

Звезды

В хрустальных нитях гололедицы
Садов мерцающий наряд.
Семь ярких звезд Большой Медведицы
На черном бархате горят.

Тиха, безлунна ночь морозная,
Но так торжественно ясна,
Как будто эта бездна звездная
Лучами звезд напоена.

На крышах снег, как фосфор, светится,
А на деревьях хрустали
Зажгла полночная Медведица,
И свет струится от земли.

Лицо, как жар, горит от холода,
Просторно, радостно в груди,
Что все вокруг светло и молодо.
Что столько счастья впереди!

В хрустальных нитях гололедицы
Средь оснеженных ив и верб,
Семь ярких звезд Большой Медведицы –
На черном бархате, как герб.
1915 г.

Сначала сушь и дичь запущенного парка

Сначала сушь и дичь запущенного парка.
Потом дорога вниз и каменная арка.
Совсем Италия. Кривой маслины ствол,
Висящий в пустоте сияющей и яркой,
И море — ровное, как стол.
Я знал, я чувствовал, что поздно или рано
Вернусь на родину и сяду у платана,
На каменной скамье, — непризнанный поэт, –
Вдыхая аромат цветущего бурьяна,
До слез знакомый с детских лет.
Ну, вот и жизнь прошла. Невесело, конечно.
Но в вечность я смотрю спокойно и беспечно.
Замкнулся синий круг. Все повторилось вновь.
Все это было встарь. Все это будет вечно,
Мое бессмертие — любовь.
1944 г.

Приложения

О королевиче, фрагмент из повести «Алмазный мой венец».

“И вот однажды по дороге в редакцию в Архангельском переулке я и познакомился с
наиболее опасным соперником Командора, широкоизвестным поэтом — буду его называть
с маленькой буквы королевичем, — который за несколько лет до этого сам предсказал свою славу:
«Разбуди меня утром рано, засвети в нашей горнице свет. Говорят, что я скоро стану
знаменитый русский поэт».
Он не ошибся, он стал знаменитым русским поэтом. Я еще с ним ни разу не встречался. Со всеми знаменитыми я уже познакомился, со многими подружился, с некоторыми сошелся на ты. А с королевичем — нет. Он был в своей легендарной заграничной поездке вместе с прославленной на весь мир американской балериной-босоножкой, которая была в восхищении от русской революции и выбегала на сцену московского Большого театра в красной тунике, с развернутым красным знаменем, исполняя под звуки оркестра свой знаменитый танец «Интернационал». У нее в Москве в особняке на Пречистенке была студия молоденьких балерин-босоножек, и ее слава была безгранична. Она как бы олицетворяла собой вторжение советских революционных идей в мир увядающего
западного искусства. В области балета она, конечно, была новатором. Луначарский был от нее в восторге. Станиславский тоже. Бурный роман королевича с великой американкой на фоне пуританизма первых лет революции воспринимался в московском обществе как скандал, что усугубилось довольно значительной разницей лет между молодым королевичем и босоножкой бальзаковского возраста. В совсем молодом мире московской богемы она воспринималась чуть ли не как старуха. Между тем люди, ее знавшие, говорили, что она была необыкновенно хороша и выглядела гораздо моложе своих лет, слегка по-англосакски курносенькая, с пышными волосами, божественно сложенная.
Так или иначе, она влюбила в себя рязанского поэта, сама в него влюбилась без памяти,
и они улетели за границу из Москвы на дюралевом «юнкерсе» немецкой фирмы «Люфтганза». Потом они совершили турне по Европе и Америке. Один из больших остряков того времени пустил по этому поводу эпиграмму, написанную в нарочито архаической форме александрийского шестистопника:
«Такого-то куда вознес аэроплан? В Афины древние, к развалинам Дункан».
Это было забавно, но несправедливо. Она была далеко не развалина, а еще хоть куда!
Изредка доносились слухи о скандалах, которые время от времени учинял русский поэт
в Париже, Берлине, Нью-Йорке, о публичных драках с эксцентричной американкой, что создало на Западе громадную рекламу бесшабашному крестьянскому сыну, рубахе-парню, красавцу и драчуну с загадочной славянской душой. Можно себе представить, до каких размеров вырастали эти слухи в Москве, еще с грибоедовских времен сохранившей славу первой сплетницы матушки России.
Но вот королевич окончательно разодрался со своей босоножкой и в один прекрасный
день снова появился в Москве — «как денди лондонский, одет».
Все во мне вздрогнуло: это он!
А в начале Чистых прудов, как бы запирая бульвар со стороны Мясницкой, стояло
скучное двухэтажное здание трактира с подачей пива, так что дальнейшее не требует разъяснений. Помню, что в первый же день мы так искренне, так глубоко сошлись, что я не стесняясь спросил королевича, какого черта он спутался со старой американкой, которую, по моим понятиям, никак нельзя было полюбить, на что он, ничуть на меня не обидевшись, со слезами на хмельных глазах, с чувством воскликнул:
— Богом тебе клянусь, вот святой истинный крест! — Он поискал глазами и перекрестился на старую трактирную икону. — Хошь верь, хошь не верь: я ее любил. И она меня любила. Мы крепко любили друг друга. Можешь ты это понять? А то, что ей сорок, так дай бог тебе быть таким в семьдесят!
Он положил свою рязанскую кудрявую голову на мокрую клеенку и заплакал, бормоча:
— ...и какую-то женщину сорока с лишним лет... называл своей милой...
Вероятно, это были заготовки будущего «Черного человека».
Уже тогда, в первый день нашей дружбы, в трактире на углу Чистых прудов и Кировской, там, где теперь я видел станцию метро «Кировская» и памятник Грибоедову, я предчувствовал его ужасный конец. Почему? Не знаю!”

Фото: Валентин Катаев.

22.07.2026