Пять третьих

Злые собаки гавкали в переулках, нас встречая, мы для них как будто зверьё, унюхали, не зная. В очереди за пивом сын спросил маму, где отец, она, улыбаясь, сказала: в командировке, сынок. Когда листья осенью опадали на мой двор, он был полон грязи, как грязный узор. От комплиментов я смущался, кожу с пальцев рвал, сам себя в тот миг не узнавал. Успокаивал себя, ведь так бывает с любым, в таких остановках я был совсем слепым. На секунду стоило обрести мне зрение, как лоб мой резали, внушая отвращение. И нелепые слёзы капали на пол, пока я себя успокоить не смог. Мы построим и разрушим, всё сожжём дотла, легче выжить мёртвым под землёй, где нет ни зла. Нас ничто не беспокоит, не огорчит, путь до сердца мы найдём ножом, и всё молчит. Никому нас не обидеть, не презирать, неужели лёгким суждено ещё дышать. Подумаешь, кто-то читает книги, не дочитав до конца, но пишет кто-то из дома, не видя моего лица. Прекратите всё, хватит, остановите миг, заткните мне уши, закройте глаза, это мой крик. Зальём соседей, пусть уносит их гроза, я закрывал лицо руками, текли слёзы из глаз. Солёные слёзы потекли рекой, разъедая душу солью и тоской. Мы построим и разрушим, всё сожжём дотла, легче выжить мёртвым под землёй, где нет ни зла. Нас ничто не беспокоит, не огорчит, путь до сердца мы найдём ножом, и всё молчит. Никому нас не обидеть, не презирать, неужели лёгким суждено ещё дышать. Я исследовал тело, свои эмоции, злость и ненависть тут ни при чём, пустые нотации. Когда я плакал, стал счастливей на миг, словно выплакал весь внутренний крик. Заправил кровать, подошёл к окну, увидел идиотов, гуляющих в жару. Мне стоило всё понять и осознать всерьёз, я на пять третьих состою из слёз. Мы построим и разрушим, всё сожжём дотла, легче выжить мёртвым под землёй, где нет ни зла. Нас ничто не беспокоит, не огорчит, путь до сердца мы найдём ножом, и всё молчит. Никому нас не обидеть, не презирать, неужели лёгким суждено ещё дышать