Эти летние дожди

Палычу, самодеятельному поэту, приходилось часто запевать на чужой манер, наступив на горло собственной песне. Писать стихи где попало – на гигиенических салфетках, туалетной бумаге, скатертях и наволочках – было в его худших привычках. Как он их только, бедных, не скручивал! И в узлы морские, и в хирургические, и в рыболовные, и бантиком со шнурками. В конвертики заворачивал, на столбах с проводами вывешивал. Священникам в церкви в записках за здравие совал. Но суть оставалась та же: он перепевал на свой манер давно всем известное и витиеватый смысл его произведений успевал исчезать из памяти читателей раньше, чем они успевали до него донырнуть.
 
В литературном объединении «Красное», (одноимённого села и места его последнего проживания), Палыча ценили за находчивость и острый язык, которым он склеивал из написанного невиданной формы «козьи ножки», смахивающие на маленьких лебедей. Их неоднократно замечали плывущими на столичный север по Дону, причём против течения, с такой скоростью, что стоящие вдоль берега дети с удочками на уклейку рассказывали, как жерехи и голавли не успевали догонять самокрутки Палыча с новыми стихами, так бодро они форсировали струйный фарватер.

И поэтические откровения так и поднимались бы мимо Лебедяни к месту его (Палыча) рождения у самых истоков Дона уподобленные крошечным парусникам, если бы не летние дожди, от которых бумага размокала и скатывалась вниз по течению к самому Воронежу. Редкие обрывки сырых произведений Палыча достигали Ростова-папы и Азовского моря, не говоря уже о Крыме и Константинополе. Поэтому на островах Кипре или Искье в море Средиземном и тем паче Тирренском о них и слыхом не слыхивали, хотя треть дружественной части населения островов понимало русское «здравствуйте» и где Палыча  не считали поэтом редким и плохо читаемым, а принимали просто за обыкновенного туриста.

Говоря на чистоту, в своих стихах он и сам мало что понимал. Его успокаивало и тайно удовлетворяло не само творчество по определённому образцу, а то, что стихи, будучи созданными вручную, имели уникальную ценность и представлялись им очередным артефактом, добавленным Палычем в копилку человечества на все оставшиеся времена. То есть они, единственные, (он, дурак, в это верил!), останутся от него после смерти в качестве уникального набора слов, и тем самым он (неповторимый!)  одарит потомков фактом своего бывшего существования. И даже если имя его забудут (что мало вероятно), слово будет жить. И его, и общее с ним слово. Скажем, такое, как «я вас любил так искренне, так нежно…» Ну, хорошо же, правда? А Палыч его уже не раз писал и ещё напишет, да столько, что мама не горюй!..

Равнодушная природа будет взирать на это без тени улыбки. Заботливое время отметёт лишнее. Новые люди будут погружены в свои заботы и страсти, а крылатые и водоплавающие слова и выражения потеряют имена своих первоначальных авторов и войдут в повседневность как общее достояние русского народа, известного пустобрёха и балагура, к которому и Палыча можно будет отнести не без особого греха. В ком из русских нет монголо-татарской крови? В тех, кто перебрал немецкой и польской? Или кавказских, а то и финских, и даже китайских да корейских кровей? Но великий и могучий русский язык сделал их россиянами, а значит, теми, для кого Палыч своих лебедей и пускал по воде, а значит, в каждом частица Палыча жила, живёт и будет жить.

***

Вулканический остров Искья находится в Тирренском море всего в десятке милей на запад от Неаполя. Знаменит он своими термальными источниками и популярен у трудового пролетариата бывшего неаполитанского королевства как место дешёвого воскресного отдыха с детьми, матерью и тёщей. У трудового народа принято в выходной просто полежать вместе на одеялке у моря с бутылкой вина и пастой в пластиковом контейнере. Поболтать ногами в солёной воде и отшлепать детей, чтобы далеко не заплывали. Сюда после трудовой недели крикливой каморре можно добраться на пароме вместе с машиной и провести бесплатный уик-энд на понравившемся куске пляжного побережья даже в прохладное время года, там, где горячая вода бьёт в море со дна неподалёку от берега.

На острове есть всё, где можно потратить честно заработанные деньги. А грязные можно отмыть в казино дорогих отелей на Капри, острове по соседству, знаменитому своими островитянами от императора Тиберия до Горького с Лениным и Жан-Люка Годара.

С горы Монте Соларо в Анакапри видно Везувий, что нависает на материке над бывшей Помпеей, Геркуланумом и теперешним Сорренто. В хорошую погоду (и не с похмелья), где-то утром или вечером, когда тирренская дымка над вулканом истаивает до стеклянной прозрачности, Пал Палыч, глядя на адскую гору, содрогался при мысли, что извержение единственного действующего кратера в Европе может произойти в любой момент его отпуска, а самоубиваться в таком исторически опасном месте он не намеревался. Но на тепловодной Искье о чужих несчастьях быстро забывалось, лишь только солнце заваливалось за лазурный горизонт перед Форио.

Рядом была красивая женщина, ставшая недавно его женой и не чуждая его гастрономическим и рыболовным пристрастиям. В номере без окон двери с деревянными жалюзи открывались прямо на проходную веранду, нависающую над лимонной рощей. Столики стояли за дверями снаружи. На завтрак араб, заброшенный когда-то в Италию на плоту из Триполи, подавал яичницу-фриттату, пармскую ветчину с дыней и двумя рюмками граппы, булочку бриошь и чёрный кофе. В майках на голое тело супруги усаживались за столик и под «Бэлла, чао» и «Вернись в Сорренто» провожали взглядом певучих чёрных дроздов в полёт над цитрусовой рощей. Жрали. А после завтрака шли окунуться в бассейн перед спуском на пляж или в парк «Сады Посейдона» с тремя десятками термических ванн разной температуры, а, наплескавшись до одури за двадцать евро в этом древнеримском безумстве, Палыч смело мог сказать своему бледнеющему псориазу: ну, что, друг, видал, как я тебя лечу? Ни здоровья, ни денег на тебя не жалею, скотина ты такая! И устремлялся голым выпить в баре «Grotto del vino» какого-нибудь такого красного, чтобы одним махом свести с себя этого шелушащегося хроника «на нет».

И… вдруг зарядил дождь. Лил и лил, как из худого ведра. Чтобы купить зонт, надо было выбраться из сухого отеля и куда-то поехать на редко проходящем мимо автобусе. Паром в Неаполь причаливал далеко, с противоположной стороны островного побережья. Развлечений никаких, окна в номере нет, на веранде торчать в одиночестве глупо «промозгло», книг на русском не достать - хоть учи латынь от скуки, хоть Овидия читай вхолостую. Да был бы тот Овидий! И его нетути… Оставались «Кьянти», телевизор и спонтанный секс, которые имели обыкновение заканчиваться сном. Но перемежать и эти удовольствия при дожде выходило с течением времени скучно и тупо. Хотелось чуда. Так и пришлось Пал Палычу вернуться к своим бумажным лебедям.

Он начал записывать поэтические тексты из классиков и современников на обрывках туалетной бумаги таким образом, чтобы свернуть из неё в результате журавля или лебедя, или подобную им оригами, и выставлял свои изделия на горизонтальные поверхности сначала в номере, а потом и по всей гостинице.

Белоснежные пернатые (с выстриженными маникюрными ножницами супруги Палыча) хвостами и крылышками, чернеными (её тушью) глазами и (в нужных местах подкрашенными губной помадой) морковными клювами, гнездовались на видных местах подоконников, в цветочных горшках, на плафонах бра, перилах лестниц, а однажды залетели на единственную люстру в холле перед ресепшн, под самый потолок, куда без помощи стремянки они попасть никак не могли. Да и стремянки такой не было у персонала. А электрик, нанятый в соседнем отеле на замену двух сгоревших в люстре лампочек, всё никак не мог найти время для этой работы, хотя заходил в бар ежедневно и долго, за кружкой пива, обсуждал с барменом сложность и необходимость своей профессии, столь ценной, но малооплачиваемой на этом бедном острове. И что его племянник, работающий на Капри, получает вдвое больше него, просто открывая парадную дверь «Capri Tiberio Palace». 

Полные итальянские горничные, наводившие порядок в номерах и холле, поначалу отнеслись к чудачествам Палыча настороженно. Принюхивались к его поделкам, некоторые даже разворачивали птиц до их плоского состояния и пытались разобрать написанное, но скоро успокоились, когда стройный администратор с красивой проседью на висках серьёзно втолковал им, чтобы обслуживающий персонал был к этому русскому поснисходительней, что жить ему тут оставалось с неделю, а там, надо полагать, или дождь кончится, или он окончательно с ума сойдёт, и им придётся обратиться в Российское консульство в Неаполе. Ведёт, мол, он себя тихо, да если и использует туалетную бумагу не по прямому назначению, а в качестве бумаги для письма, так это его личное дело. А что разбрасывает её, чистую, где ни попадя, этому только радоваться надо. Вот в прошлом сезоне у него жила пара из Гоа, так те сраные бумажки прямо на обои в номере лепили, понятно чем. И пожаловаться на них было некуда.

Собственно, дождь хозяину гостиницы, приносил немалую прибыль. Постояльцы вынуждены были расходовать свои деньги на еду и питьё внутри помещения, вызывать машину к подъезду, когда кто-то выезжал, заказывать услугу в номер, но и этого было мало.

На третий день дождей хозяином был организован фольклорный вечер для знакомства гостей с неаполитанской культурой, с соответствующим прейскурантом и приглашением местных знаменитостей, чтобы поесть, попить и послушать то, что погорячее. Ибо только тут можно было согреться среди вездесущей дождливой промозглости, утонув в узах дружбы народов и проникнуться духом административной области Кампания, одно название которой говорит о многом, если не обо всём. Ударить, как говорится, по струнам вулканической души страстями и перцем дьяболо.  Начать с кампари серенадами под мандолины, гитары и бубен, и закончить это буйство граппой с лимончелло.

Ансамбль из двух взрослых музыкантов и женщины-солистки, годившейся им в матери, помимо тягучих соррентийских напевов, осилили несколько арий из «Риголетто», блеснули «Застольной» из «Волшебной флейты» и кабалеттой Манрико из «Трубадура». 
После трёх холодных и двух горячих блюд, когда подали к столам десерт и фрукты с ликёрами, Палыч, наконец, признался публике, что его любимой женщине сегодня день рождения, заказал ей, растроганной, бокал «Вдовы Клико» и вызвался выступить для неё и для всех с номером, который бы послужил запоминающимся подарком от скромного русского литератора.

Ему подали на подиум гитару, Палыч разложил перед собой на столике бумажных птиц и запел, внимательно всматриваясь в лица иностранных товарищей по дождю, сидевших за столиками напротив. После громкого итальянского ансамбля туристы прислушивалась к тихой русской напевной речи с явным непониманием, но с откровенным желанием что-то понять, да и отдохнуть заодно от шума и гама, что оказалось весьма полезным для наладки правильного пищеварения…

После «В лесу родилась елочка», перепетой Палычем на мотив «Вставай страна огромная» и наоборот, солист понял, что тексты весьма далеки от понимания итальянской и прочей публики. Он осмелел и стал опробовать другие примеры русских песен, стихами укладывающиеся в чужие мелодии. Только его избраннице такое показалось забавным: она одна хлопала в ладоши и подсмеивалась над иноязычниками. Но не зло. С пониманием и сочувствием. Те в недоумении пожимали плечами…

 Наконец, Палыч затянул «Эти летние дожди», допел до конца, и песня вдруг так понравилась слушателям, напомнив им что-то своё, родное, что они упросили его её повторить. Потом разобрались каким-то чудом (с помощью случайного чеха или поляка) с переводом текста Семена Кирсанова на итальянский, развернув очередного бумажного лебедя на столе в плоскую бумагу, прилипшую к столешнице, залитой лимончелло.

Они начали придираться к словам классика:

«Будто будут острова,
Необычные поездки,
На цветах росы подвески,
Вечно свежая трава.»

Они, с виду интеллигентные, хоть и пьяные, иностранные люди, утверждали, что никакой росы на цветах не бывает, когда идут дожди. Что вместо «росы» нужно петь «воды», и тогда всё будет правильно. А лучше петь «дождевые капли», и вообще трава не может быть «свежей», а может быть только травой, потому что трава не «свежая» - это уже сено. «Фьено» по-итальянски.  А, по большому счету, вечных трав не бывает. На то она и трава, чтобы постоянно расти и поедаться жвачными, а жвачные должны поедаться хищниками и человеком. И нечего противоречить природе и подаваться в вегетарианцы. А не то тебя самого съедят согласно ее незыблемым законам. Он вот и дождь-то только для травы и нужен. Другим на острове воды хватает. А человек потому царь природы, что творит с ней рукотворные чудеса. Вот как этих поэтических лебедей из-под Лебедяни.

И все дружно за это выпили какой-то кислой дряни и закусили овечьим пекорино и свиным прошутто. После этого станцевали танец маленьких лебедей в группах по четыре человека, когда супруга Палыча помогла горничным сыграть коктейльными трубочками на губах арабских официантов незамысловатую мелодию из «Лебединого озера», которая тоже оказалась схожа с ливийским народным напевом о несчастной любви одинокого бербера к прекрасной еврейке.

Позже начались чисто неаполитанские безобразия с пуском салюта в лимонной роще, откуда ракеты вылетали в дождливое небо из специальных укрытий, называемых на Искье непереводимым словом «Байконур». Они устремлялись злыми шипящими молниями в тёмное небо, чтобы никогда не возвратиться на землю, и где-то там, за черным горизонтом, падали в когда-то синее море.

Пал Палыч, глядя на фейерверк, вдруг вспомнил о лебедях-шипунах, но неадекватное сознание в тот момент никак не увязало действие ракетных установок с его поэтическим настроением. Как и у любого россиянина, ноги просились в пляс, отвлекая от романтических ассоциаций.

 Когда дошло до венских вальсов босиком на траве, оказалось, что австрийцев среди гостей не было и в помине, поэтому за них пришлось отдуваться паре из Баварии, ну и за аншлюс, и за «мюнхенский сговор» заодно. Англичане пробовали было утверждать, что все лебеди на земле принадлежат королеве Елизавете, но их знания устарели. Это им растолковал один индиец, говоривший на чистом английском языке, но жители «туманного Альбиона» его не поняли. Палычу пришлось накрутить им дополнительных птиц с сонетами Шекспира в переводе Маршака. Тогда джентльмены немного успокоились и даже промычали свой «Хэй, джуд», будто прошли голыми ногами по мокрой джутовой верёвке.

Бумажные лебеди к полночи шли нарасхват. Палыч пел и лепил их из жестких накрахмаленных салфеток десятками. Некоторые из слушателей просили разрешения самим дописать что-то на своем языке лебедю на шее или под хвостом, и Палыч снисходительно разрешал соавторам вмешиваться в творческий процесс.

Хозяин гостиницы озаботился тем, что нашел корзинки из-под цветов, куда эти птицы и были уложены. И, когда дождь к часу ночи затих, широкая процессия отправилась с корзинами лебедей и зажженными свечами к морю, пока еще ночной бриз мог угнать пущенных на воду птиц подальше от берега. С ними, как решило общее национальное собрание отеля и римские боги заодно, должны и дожди покинуть благословенную Искью. А иначе силами норвежских туристов памятник Посейдону, стоящий в парке с бассейнами, будет снесен до основания и выброшен в море, куда ему, собственно, и дорога.

Впрочем, эти языческие скандинавские угрозы с Вальгаллой вряд ли на Посейдона подействовали, но вот русские бумажные лебеди устремились с пляжа точно в открытое Тирренское море на падающий за горизонт серп луны, подмигнувший в последний момент с чистого небосклона. Палыч пропел им вослед переиначенный вариант «дождей» Марка Минкова, упирая на «воду» и «острова». И… вы правильно подумали!.. наутро солнце просушило остров за какие-то пару часов, но Палыч с именинницей проснулись только к обеду, и триумфа своего не ощутили: все постояльцы с утра двинулись на пляж, чтобы наверстать упущенное. Отель был пуст, и лавровых венков, а также троп, осыпанных лепестками роз, пробудившиеся у номера не обнаружили.

Приняв с утра граппы, нестерпимо освежающей и колкой, как горчица, Палыч был в прекрасном настроении. Его лебеди за полдня при попутном ветре добрались вероятно с Апеннин до Пиренеев, и как знать, может уже форсируют Гибралтар, направляясь к Цезарии Эворе на Кабо-Верде, которой его суженая, ярая её поклонница, послала с лебединой почтой отдельный привет и пожеланий денег за творческие успехи в её босоногих выступлениях.

Под верандой трепетали в невидимых испарениях цитрусовые. Птицам нечего было склевывать с их блестящих листьев, они лениво бродили в корнях, пытаясь вырвать из зарослей рукколы дождевого червя покрупнее. Ближе к побережью мелькали крикливые чайки, их короткие возгласы доносились до Палыча как звуки разыгравшихся на зимних каникулах ребятишек, спускавшихся со снежной горки к обледеневшей речке и исчезающих в белом снегу. И Палыч вновь чувствовал себя дома.

Синяя сковородка неба разогревалась всё пуще, исходя по краям пеной облаков, там, где касалась края моря, а море было не прочь пошалить, превращая облака в гребни волн и гоня их к берегу, как небесные подарки куску суши, затерянному среди тирренских вод. И на этом куске, Искье, Палыч впадал в великое искушение со своей музой, испытывая страстное желание, даже некий поэтический восторг перед окружающей, будто выписанной тонкой кистью Айвазяна марины, плескавшейся вокруг ему в угоду. И кампанейское солнце блистало товарищески, дружелюбно, намекая на то, что все люди – братья и сёстры, у них одно объединяющее начало. И даже дожди сплачивают людей, а поэзия и музыка их возвышают, соединяя друг с другом.

Он свешивался с перил веранды и наслаждался увиденным…

Вон внизу, напыщенная пара англичан, его же возраста, возвращается с пляжа. Мужчина входит первым, хлопая за собой дверью, а женщина не торопится, она ещё долго у порога целуется с официантом-арабом, не в силах оторваться от бронзовой кожи и фарфоровых зубов красавца, разгорячённая, видно, ещё вчерашним.

Следом двое норвежцев, продолжающих свое секс-турне по Средиземноморью, подхватили на пляже мулаток среднего размера и предлагают им угоститься мороженным не на веранде, а у них в номере.

За стол с одиноким рыжим чехом, похожим на сточенный карандаш, уселась аппетитная бюргерша из Баварии. Они отрывисто переговариваются, возмущаясь, что им долго не несут пива. А её муж, полу-француз, похожий на сырный кругляш, обихаживает в углу веранды двух бледных финок, маму с дочкой, которые от солнца покрылись розовой сыпью по белой коже и теперь укрываются зонтиками, стесняясь залезть прилюдно в воду. Бойкий бюргер что-то советует маме на ухо. Мама возмущается и уходит. Дочка, краснея, от предложения не отказывается: подаёт ему руку. Они скрываются в саду за лимонными деревьями. Чем дело закончится – остаётся загадкой…

Но вот, наконец, возвращается жилистая японочка из соседнего номера. По проверенным слухам из голливудских фильмов, из её наколок на теле любой представитель якудзы мог прочитать всё о том, что она из себя представляет и чего хочет по жизни. Но иероглифов прочесть тут было некому.

Судя по её узким глазам, стреляющим в Палыча на завтраках жёлтыми искрами, японочка была близко знакома (через общую стенку в номере) с его ночной половой жизнью, а также с русским матерным, которым они с любимой не брезгуют и не то, чтобы дружны в эти моменты с крепкими выражениями, а просто их не замечают, произнося, а чаще выкрикивая «ой, бля» в определённые моменты. Вероятно, японская дива, «л» не выговаривающая, а тоскливо рычащая на манер механической бритвы, за тонкой стенкой между их номерами старалась участвовать в супружеских ночных ласках заочно, по ауди программе, используя свои многочисленные технические средства, хранящиеся у неё в просторной сумке с иероглифом «кандзи» (это Палычу жена подсказала, что буква «х» в шляпе обозначает у японцев секс и всякие непотребности).

После этого, чуткий Палыч, затихая в постели с колотящимся сердцем, слушал иногда из-за стены комариный зуд вибратора и сдавленный писк соседки, не успевшей кончить вместе с ним или разогнавшейся получить удовольствие во второй раз, но скакнувшей так далеко, что проскочила мимо положенной остановки.

Впрочем, это были его романтические домыслы. Тем не менее, при её взгляде на себя, он уже давно чувствовал жжение от него не на своём животе, а ниже, где-то в районе бёдер, осыпанных псориазными бляшками. И это его забавляло. Он пробовал здороваться с соседкой, но та ещё ниже нагибала голову, проходя мимо него, а однажды даже споткнулась на ровном месте, и Палыч, придержав её за синий от иероглифов локоть, почувствовал хрупкость её кости и холод девичьей кожи, не смевшей покрыться даже мурашками, когда к ней прикасается мужчина, её господин.
 
Наконец, однажды она сама подсела к нему за столик и внимательно смотрела, как Палыч складывает лебедей из бумаги. Глаза её были полны слёз, и, попросив кусочек салфетки, она вдруг сложила из него японского журавлика, и Палыч услышал в нём эхо из своего далёкого детства, со страниц «Пионерской правды». Это была та самая спасительная птица, что делала из рисовой бумаги девочка Садаки Сасаки, чтобы победить лучевую болезнь, доставшуюся ей после бомбёжки Хиросимы. Журавлей нужно было сделать целую тысячу. Она сделала даже больше, но это ей не помогло. И Палыч каким-то внутренним чутьём понял, что японочка хочет ему помочь, что она принимает его ночные крики за неизлечимую болезнь и трещит у неё за стеной не вибратор, а, возможно, счётчик Гейгера, и в который раз убеждает девушку в том, что Палычу осталось немного жить на этом свете.

Для пущей убедительности расстроенный донельзя Палыч пригласил к столу карандашеобразного рыжего чеха, слывшего полиглотом, и тот, после беседы с японочкой на смеси ломаных языков, подтвердил его догадки. Как оказалось, многие из отеля такую версию поддерживали, искренне Палыча жалели и после его песенного буйства в дождливую вечеринку уже попрощались с ним после его душераздирающей лебединой песни, когда он прокричал на всю Искью о «девушке из Нагасаки», «маленькую грудь» и «последнем пути» капитана. И потому-то все удивились, когда он вышел к обеду из номера, как ни в чём не бывало. И поняли, что ещё не конец, что не всё еще потеряно и Чернобыль здесь ни при чём!..

Ах, как смеялась над этим юная супруга Палыча, которую, оказывается, все принимали за дорогую медсестру при умирающем, покрытым уже язвами тления, путая с облученной кожей обыкновенный псориаз. Как она благодарна была всем этим сочувствующим Палычу непросвещённым иностранцам, которые с лёгкостью прощали обречённому русскому и утреннюю граппу, и пьяные приставания с разговорами о поэзии, и купание голым в общем бассейне, и ошибки в бренчании на гитаре и, наконец, этих безобразных бумажных лебедей, разбросанных по всей гостинице. Толерантности их не было предела. Жена Палыча смеялась до слёз. Но на её голос прибежали две горничные со стаканами воды, подумав, вероятно, что медсестра впала в последнюю истерику и русский гость умер.

Супруга успокоила их и попросила поменять мокрые с ночи простыни, пропитанные потом любви. А что уж сами горничные об этом подумали, надо у них спросить...

***
 
Вернувшись в родное «Красное», Палыч ещё долго вспоминал свою островную историю с грустной и загадочной улыбкой.

А открытки из Нагасаки со стерхами и красноголовыми японскими журавлями до самого Нового года ещё приходили в его литобъединение, поражая товарищей Палыча по поэзии подписанным неизменно иероглифом «кандзи», в форме русской «х» с кепочкой на макушке.