Хранительница Воттоваары

Слушайте, дети сосновых чащ и внуки ледниковых валунов, что случилось на склонах седой горы Воттоваары не так давно. Там, где камни лежат кругами древних шаманов, а ветер до сих пор носит голоса предков, разбили лагерь четверо путников из большого города. Были то парни Саша да Паша, и девицы Маша с Дашей.

Приехали они шумные, как весенний порог на Шуе. Палатки поставили цветастые, песни свои городские затянули — громкие, но пустые, без души. Костры жгли где попало, еду варили, мусор по мхам раскидали. А потом взяли топоры да пилы и пошли священные ели валить просто ради забавы, ветки ломать стали, кору ножами ковырять. Не знали чужаки: лес тот спокон веку Хозяину принадлежит, а духи скал за каждой веткой следят.

Разгневалась старая гора. Нахмурила каменные брови сейдов. Поднялся ветер такой лютый, какого даже старожилы Петрозаводска не помнят. Трава легла дыбом, палатки их шелковые надвое лопнули, котелки по тайге разлетелись. Враз похолодало так, что пар изо рта пошел, хотя лето стояло в разгаре.

— Замерзаем! — кричит Саша. — Пойду дров добуду, иначе пропадем!
Взял он топор острый, надел перчатки синтетические, от которых руки не дышат, и полез в бурелом. Нашел пару старых сосен, замахнулся со всей городской силы. Только сталь свистнула — глядь, а топора нет. Словно сквозь корни ушел, только гул подземный прошел. Искал его Саша, искал, все мхи перевернул. Обхватил тогда ствол руками голыми, злость свою выплеснуть хотел, дерево сломать. Да только вздрогнула сосна. Спустились ветви-лапы гибкие, оплели парня туже пеньковой веревки, к сырой земле прижали. Лежит Саша, ни охнуть, ни слова дурного крикнуть не может — кора рот залепила.

Тем временем Паша костер свой последний раздуть пытается. Начал дуть — щеки надул, лицо синее стало, жилы на лбу вздулись. Дует-дует, а огонь лишь золой плюется, сырую осину не берет. Понял тут парень, что воздух из него лесной Хозяин вытягивает. Глаза закатил да рядом с сырыми дровами так в беспробудный сон и повалился, замерзая.

А девчонки тем часом кто куда разбрелись.
Маша ягодники увидела. Давай рвать всё подряд, что красным горит, обе щеки вымазала. Набрала пригоршню вороньего глаза да волчьей ягоды — красоты-то в них много, а вкуса лесного она не знает. Съела одну, вторую... Скрутило ей живот узлом, упала она на мягкий мох, скорчилась калачиком и дышать забыла от яда болотного.

Одна Даша осталась духом природным не тронута. Сердце у нее было тихое, глаз приметливый. Выросла она в Карельской деревне, рассказала  бабушка ей старые заветы: «Не бери у леса лишнего, давай ему вдвое». Ходит она между камней, с деревьями шепотом разговаривает. Видит — березка молодая стоит, кривая, а на стволе свежий порез глубокий — это Паша своим ножом баловался, имя глупое вырезал. Жаль стало Даше белую сестру. Оторвала она полоску от своей льняной рубашки, рану березе чистой тканью прикрыла, подвязала ласково:
— Расти, красавица, тянись к солнцу, стань большой да могучей.

Дальше идет — видит поляну мертвую. Высушил злой ветер родники малые, стоят деревья сухие, листья скрючили, о воде молчат. Сняла Даша сапог резиновый, набрала в него воды студеной из крошечного лесного озерца-глазницы. И пошла от дерева к дереву, каждому в корень водицы плеснула, сухой лист поправила. Шепчет им:
— Пейте, родные. Отдыхайте.

Услышал Лесовик — *Метсола*, увидел такое дело. Сидел он под корнями старого можжевельника, бородой лишайниковой тряс. Понял дух, что не все люди одинаковы. Есть те, кто приходит брать и крушить, а есть те, кто душу лечить пришел. Решил он отпустить неразумных, чтобы страх их дальше понес, а землю больше не поганили.

Вздохнула гора тяжело. Улегся ветер. Расцепились ветки, отпустили Сашу — упал он мешком, грязный, исцарапанный. Очнулся Паша, кашляет, воздух хватает, будто впервые дышит. Перестала крутиться Маша, открыла глаза мутные, яды из нее вышли холодным потом. Собрали они вещи свои рваные дрожащими руками, покидали в рюкзаки впопыхах. Ни слова друг другу не сказали, стыдно им смотреть стало, только зубами стучат. Побежали вниз с горы, спины не разгибая, в город свой укатили и дорогу к Воттовааре навсегда забыли.

Проводила Даша взглядом автобус пыльный, что увозил ее друзей перепуганных. Посмотрели они друг на друга — Саша с Пашей от стыда глаз не поднимают, Маша всё мох жует да траву горькую сплевывает, яды из себя выгоняет. Забыли они тут же дорогу к Воттовааре, словно дурной сон отрясли. А для Даши тот день самым светлым стал.

Вышла она из бурелома обратно к каменным кругам. Поклонилась седой горе в пояс до самой земли, шепнула «спасибо» духам за науку строгую. Взяла свой рюкзак легкий — там только воды глоток, краюха хлеба да нож бабушкин костяной — и пошла вниз по тропе звериной.

А деревня-то ее родная была совсем рядом, всего в трех шагах от места этого чудесного, у подножия горы. Навестила она заодно дедушку с бабушкой: крышу им подлатала, баню истопила, рыбы свежей на порог положила — той, что сама в Укшезере сетью утром выловила. Поняла она тогда, пока сквозь ветви пробиралась, что не хочет больше возвращаться ни в бетонные дворы, ни к шуму пустому. Воздух здесь другой — чистый, звенящий, его пить можно. Осталась Даша в Карелии жить.

Прошел год, прошел второй. Выросла та березка, которой Даша рану перевязала, выше всех соседок поднялась. А девушка наша мудрее старейшин стала. Стала она людей добрых по нашим местам водить — туда, где сейды древние стоят, где водопады вековые камень точат, где ягель под ногами пружинит. Но водила не просто так, ради денег городских, а со смыслом.

Соберет группу туристов у костра вечером и говорит негромко:
— Слушайте меня, гости дорогие. Лес наш карельский — он живой. У него сердце бьется, память долгая. Пришли вы в гости — поклонился хозяину, место занял — прибери за собой чище, чем было. Ветку сухую взял — взамен водицы лесной корням подари. Ягоду сорвал — птицам крохи оставь. Не ломите ели молодые ради фото красивого, не пишите ножом глупости на стволах белых.

И слушали ее люди, рты открыв. Потому что говорила она не из книжек умных, а правду знала ту, что ей гора Воттоваара на ухо прошептала, когда ветер лица синить начал. Показывала она людям то самое озеро-глазницу, откуда воду для сухих деревьев носила. Указывала на старую сосну, где топор Сашин сквозь землю ушел.

С тех пор кто хоть раз с Дашей по тайге прошел, тот навсегда другим человеком становился. Перестал лес плакать от людской жадности. И если спросят вас, отчего на Воттовааре даже в самый зной дышится легко, а птицы прямо из рук клюют, отвечайте: значит, живет там девица-берегиня. Та, что знает главную науку — брать у природы лишь малость, а отдавать сторицей. Ведь земля держится не на тех, кто громко песни кричит, а на тех, кто молча раны бересте бинтует.