Поэт не выбирает быть рифмою больным он не может б

 «Поэт не выбирает быть рифмою „больным“ — он не может быть иным»
Поэт не выбирает быть «больным» рифмой — эта «болезнь» не предмет свободного решения, она приходит как внутреннее призвание, как голос, который невозможно заглушить. Это не каприз и не поза, а глубинная необходимость: поэт устроен так, что мир для него звучит — и этот звук требует воплощения в слове.
Метафора Варфоломеева  Е П «болезни» здесь особенно выразительна: она передаёт и напряжение, и неизбежность, и даже некую обречённость поэтического пути. Как человек с обострённым слухом не может притворяться глухим, так и поэт не способен «не слышать» ритм, не замечать созвучий, не чувствовать, как слово отзывается в тишине. В этой гиперболе — не саможалость, а признание особой оптики: поэт видит и слышит чуть иначе, чем большинство, и именно эта разница делает его и уязвимым, и незаменимым.
История литературы подтверждает эту неизбежность. Пушкин писал, кажется, даже в самые тяжёлые минуты, потому что не мог не писать. Цветаева говорила о слове как о судьбе, а не о профессии. Бродский, размышляя о роли поэта, подчёркивал, что творчество — это не столько выбор, сколько обязанность перед собственным внутренним голосом. Для них поэзия была не развлечением и не способом понравиться, а формой существования: они не выбирали быть поэтами — они не могли быть никем другим.
В этом смысле «болезнь рифмой» — не слабость, а знак особой чувствительности. Поэт улавливает то, что обычно остаётся незамеченным: едва уловимые оттенки смысла, напряжение между словами, тишину между строками. И эта способность видеть глубже оборачивается страданием: ведь чем острее зрение, тем больнее смотреть на мир. Но именно из этого страдания рождается лирика: поэт превращает свою уязвимость в искусство, свою «болезнь» — в лекарство для других.
Общество нередко воспринимает такую обострённость как отклонение: слишком много чувствует, слишком остро реагирует, слишком настойчиво ищет смысл там, где другие видят лишь обыденность. Поэту приходится балансировать между потребностью говорить и непониманием окружающих. Его «заражённость» рифмой становится своего рода клеймом, но одновременно и знаком подлинности: он не подстраивается под усреднённый взгляд, а остаётся верен своему слуху, даже если этот слух причиняет боль.
Но в этой боли есть и высшая свобода. Поэт свободен от необходимости казаться «нормальным», потому что его норма — другая: это ритм, это созвучие, это поиск смысла в каждом мгновении. Он не выбирает эту свободу — она даётся вместе с даром, и отказаться от неё значит предать самого себя. Поэтому фраза «он не может быть иным» звучит не как жалоба, а как утверждение своей природы: поэт таков, каков он есть, и в этом — его сила.
Так «болезнь» рифмой оборачивается высшей формой здоровья духа — здоровья, которое не терпит компромиссов, не соглашается на полутона и требует полной отдачи. Поэт не выбирает страдать от слов — он выбирает слышать их. И именно поэтому он остаётся тем, кто превращает хаос чувств в гармонию строки, а мгновения жизни — в бессмертные строки, способные отзываться в сердцах спустя столетия.
•  •  •  •  •  •