Моя статья, вошедшая в шорт Литературоведение на Я

Что такое поэзия? Как отличить хорошую поэзию от плохой? Художественная ценность. Новизна в поэзии
1. Что такое поэзия?
                Все беды в этом мире происходят оттого,
                что вещи не называются своими именами
                (приписывается Конфуцию)

В этой статье я попытался провести более-менее приближенное к научному исследование вопроса, вынесенного в заголовок. Наверное, статьи с такими заголовками вы уже видели. Но лишний обзор всё равно лишним не будет.
Во-первых, зачем вообще нужна чёткая терминология? Наверняка ведь найдутся критики, заявляющие, что поэзия – слишком тонкий предмет, чтобы подвергаться экзекуции определениями. На самом деле, терминология нужна для корректного общения: формулирования, выполнения и контроля общих задач. Если разные люди вкладывают в один и тот же термин разные значения, они никогда не смогут договориться. Именно поэтому все науки, законодательные акты, юридически значимые договорённости начинаются с формулировки определений используемых терминов. И, если ведущие мировые державы в Организации Объединённых Наций не могут прийти к единому мнению о том, что считать терроризмом, то и борьба с терроризмом на уровне ООН вестись не может. Но мы-то с вами понимаем, что они, конечно, договорятся, если захотят. Потому и не могут, что не хотят! Преследуют какие-то свои тайные цели, не соответствующие декларируемым общечеловеческим ценностям.
То же и с поэзией. Те, кто настаивает на невозможности точного определения термина, – просто пытаются замутить воду, преследуя собственные цели. И очень большой вопрос: совпадают ли эти цели с надеждами общества на вклад в его развитие духовной культуры вообще и поэзии в частности. Беру на себя смелость заявить: принципиальную неопределённость термина «поэзия» отстаивают антиобщественные личности, т.е. люди, не готовые признать традиционные ценности окружающего их общества. Это всякие революционеры, мизантропы, постмодернисты или сочувствующие им лица. Задача договориться с ними (во всяком случае – с первыми тремя категориями) заведомо невыполнима, поэтому я её перед собой не ставлю, обращаю свою статью ко всем остальным и настаиваю на необходимости чёткого определения термина «поэзия».
Во-вторых, каждое определение имеет свою цель, и его формулировка строится в зависимости именно от этой цели. Например, лингвист рассматривает поэзию, как разновидность речи, литературовед – как разновидность художественной литературы, искусствовед – как разновидность искусства, народный депутат – как разновидность культуры, и т.д. Писатель (а я писал статью именно для писателей) и читатель (слушатель) в зависимости от своей цели может встать на любую из этих позиций. Я ограничиваюсь целью определить: является ли рассматриваемое литературное произведение поэтическим? Эту задачу должны решать литературовед или лингвист. А если уточнить цель и добавить в неё критерий объективности, то предпочтительней окажется позиция лингвиста.
Определившись с рамками, начинать семантическую работу, естественно, нужно с имеющихся справочников. Сначала заглянем в историю. Словарь А.Д. Михельсона, 1865 г.: «Поэзия – греч. poiesis, от poieo, творить. Непосредственное развитие истины, в котором мысль высказывается через образ, и в котором главный деятель есть фантазия». Словарь иностранных слов Ф. Павленкова, 1907 г.: «Поэзия – (греч. - «творчество») искусство изображать в слове прекрасное». Словарь иностранных слов А.Н. Чудинова, 1910 г.: «Поэзия - (греч., от poieo - творить). Одно из двух тонических искусств, воспроизводящее, при помощи слова, мир идеальный; гармония между содержанием и формой, в которой оно выражается». Ну и, пожалуй, самое краткое и понятное определение М. Попова от 1907 г.: «Поэзия – изображение прекрасного словом». Таким образом, исторически поэзию рассматривали как синоним вообще любого творчества, но в большей степени использующего в качестве инструмента слово. Учитывая тот факт, что творчество тогда (со времён древнегреческого пантеизма!) ещё не вполне дифференцировалось от науки, отражение мира и познание мира можно было считать приблизительными синонимами. В результате получалось, что «хороший сапожник – тоже поэт, а плохой поэт – тоже сапожник». Вряд ли такие определения сейчас следует использовать для объективного анализа, но именно от них и идёт современная неразбериха.
Посмотрите, например, рассуждения известного советского и российского литературоведа, литературного критика и публициста В. Кожинова в книге «Стихи и поэзия» (1980 г). В книге более 300 страниц, но, несмотря на множество художественных образов, единого определения тех понятий, которые вынесены в её название, там нет. Красной нитью через всю книгу проходит тезис: поэзия – это не речь, а искусство, использующее в качестве своего инструмента речь. Попробую проанализировать это утверждение.
Речь – это способность говорить, отражать окружающий мир при помощи слов. Впрочем, и проявление этой способности – отражение мира в словах – тоже называется речью (письменной или устной). Искусство, в свою очередь, – это как раз творческое отражение действительности в художественных образах. Соответственно, если речь отражает мир творчески и в художественных образах, то это и есть искусство. Таким образом, противопоставление «не речь, а искусство» – высосано из пальца и сродни противопоставлению: «не рыба, а еда». И триста страниц рассуждений (кстати, содержащих немало очень интересных и правильных мыслей) никак не должны замаскировать и уж тем более отменить этой формальной логики. Как, впрочем, и отменить полное подпадание под такое «определение» художественной прозы, которая даже не претендует на звание поэзии, а напротив, противопоставляется ей (и гордится этим).
Можно, правда, извернуться, заявляя, что речь – это способ отражения действительности, она объективна, а искусство – результат отражения, и он субъективен. Но мы уже решили, что наша задача – именно объективный анализ термина, позволяющий разным людям договариваться друг с другом. Поэтому все попытки замылить вопрос и увести его в идеалистический тупик мы будем пресекать на корню.
Кстати, людей, пишущих стихи, В. Кожинов делил на «Поэтов» (или «собственно, поэтов») и «стихотворцев». И главным их отличием видел способность творить. Он утверждал, что стихотворцы не творят, поэты – не стихотворцы, а люди, которые пишут стихи, вошедшие в историю. Т.е. пока чьи-то стихи не вошли в историю – он не поэт, а стихи, которые он пишет, не содержат творческого компонента и художественной ценности. А после того, как он со своими стихами попал в какую-нибудь историю, те же произведения становятся поэзией, а автор необратимо перемещается из разряда стихотворцев в разряд поэтов. Это до сих пор очень популярная трактовка. Впрочем, её внутренние противоречия при первой же попытке осмысления бросаются в глаза. Об этом мы ещё поговорим в статье о художественной ценности стихов.
Другой пример целенаправленного запутывания понятий получился в учебнике РАН «Поэзия» под редакцией Н. Азаровой, 2016 г.: «Как и многие другие важные вещи в жизни — воздух, например, или любовь, — поэзия не совсем то, чем она кажется». То есть, поэзия здесь рассматривается как разновидность вещей в жизни, объективной реальности, данной нам в ощущениях; её определяющим свойством является отличие от того, что кажется, а отличия от воздуха или любви не указываются вообще. И это именно то определение, из которого впоследствии исходят авторы на протяжении всего несколькосотстраничного учебника! Т.к. любая неопределённость в дефинициях является почвой для махинаций и манипуляций (ими, кстати, наполнен весь этот учебник), исходя из этого определения, каждый желающий, включая ответственных лиц, может заявить каждому встречному, включая всемирно признанных талантов: «Твоя поэзия – вообще не поэзия, а твои стихи – вообще не стихи!» А может провозгласить шедевром какое-нибудь произведение компьютерного версификатора.
 К интересным результатам приводит анализ определения поэзии, которое сейчас кочует в интернете, и на которое достаточно часто ссылается главный болтун нашего времени – искусственный интеллект: «Под поэзией понимается особая форма организации речи, при которой в речи присутствуют рифмы и ритм, а также поэтический образ, эмоциональность и целостная структура». Что такое «целостная структура организации речи» остаётся догадываться. Если это – наличие темы и логичность её изложения, то чуть ли не всей «современной поэзии» на основании данного признака должно быть отказано называться поэзией. Скорее всего, это просто ничего не значащий набор наукообразных слов в стиле ИИ. Но в определение наряду с ритмом, внесены также и такие претендующие на обязательность признаки, как образность и эмоциональность. Попробуем проанализировать их важность.
Образность – это, вероятно, обращение к эмоциям аудитории. Таким образом, образность и эмоциональность можно понимать, как единое целое. Эмоции – важный элемент первой сигнальной системы, объединяющей нас с животными. Эмоции базируются в подсознании и глубоко влияют на него. Произведения, создаваемые с целью влияния на эмоции, называются художественными произведениями. Художественность – основа изобразительного искусства и музыки. Литература, в т.ч. поэзия (если рассматривать поэзию, как разновидность литературы), опирается на слово – основной элемент второй сигнальной системы, имеющейся только у людей и, в свою очередь, опирающейся на сознание и рациональность. Но и влияние слов на эмоции вполне возможно, т.к. вторая сигнальная система основана на первой. Такое влияние может осуществляться через образ (как у изобразительного искусства), так и через ритм (как у музыки). Поэтому, проза может быть художественной (если создаёт образы) и нет, а поэзия – не может. Она всегда художественна из-за наличия ритма. Придайте ритмичность любой скучной речи (например – пропойте её), и она автоматически приобретёт эмоциональность. Например, строки:
«Ля-ля-ля,
Ля-ля-ля»,
– не могут лишаться звания поэзии. Они подходят под любое определение. Или стихи про переходный эпителий, которые на первом курсе медицинского института я услышал на лекции по гистологии:
«Клетки разной высоты,
Ядра в несколько рядов,
Но все они лежат на базальной мембране».
Ну разве это не поэзия!? Возможно, если бы лектор заранее не предупредил, что сейчас будут стихи, никто бы и не заметил ритма. Но уже сам факт того, что сухой научный текст стал стихами, произвёл на аудиторию такое мощное эмоциональное воздействие, что эти строки слушатели помнят и через сорок лет (я проверял)! Собственно, и рекламодатели этим приёмом активно пользуются. Можно сколько угодно доказывать, что рифмованная реклама – не поэзия, но все эти доказательства неизбежно и сами будут основываться только на эмоциях, а научным языком не сформулируются.
Таким образом, воздействие стихов на эмоции чрезвычайно важно, но включение его в определение не обязательно. Уже наличие ритма автоматически его обеспечивает. Поэтому упоминание образности в определении вполне можно опустить.
Кроме того, необходимость соблюдения ритма автоматически обеспечивает и творческий характер любых стихов. Ведь каждое ритмическое изречение нужно сначала сочинить, обычная повседневная речь ритма не имеет.
Посвящу также пару абзацев рассмотрению так называемой «интонационной теории стиха», изложенной в одноимённой книге Е.В. Невзглядовой (2015 г.). В качестве определения поэзии автор использовала формулу П.А. Вяземского: «Уменье чувствовать и мыслить нараспев» и попыталась её научно обосновать. Начала она с положения: «Существует метризованная проза, рифмованная проза, аллитерированная проза». Затем, ссылаясь на принадлежащую Б.М. Эйхенбауму классификацию типов декламации стихотворной речи, выдвинула (по-моему – весьма спорный) тезис: «Все поэты читают стихи напевно». В дальнейшем, этими тезисами, Невзглядова обосновала положение, что в отнесении литературного произведения к поэзии определяющую роль играют «перечислительная безадресная интонация» и «асемантическая пауза» – специфический анжамбеманоподобный знак препинания, обозначающий конец стихотворной строки.
В действительности, если заменить термин «напевность» на термин «ритм», теория Невзглядовой, существенно потеряв в новизне, сразу же резко вырастет в обоснованности. И рифма без метра, и метр без рифмы в каких-то случаях могут не обеспечить субъективного ощущения ритмичности. Вот тогда-то и возникают феномены «рифмованной» или «метрической» прозы. Да, собственно, и напевность иногда может ритм не обеспечить. Например, когда священник напевно читает текст «Отче наш», молитва не становится поэзией так же, как не была ей и до этого. Он хоть Конституцию напевно прочитает! И что? Вводить термин «напевная проза»? Зато если ритм (любым способом!) обеспечен – все вопросы снимаются, это – точно поэзия!
Наверное, пора уже перейти к вполне научным определениям. Обращу внимание читателя: не я их придумал, они есть и чуть ли не всегда были, но почему-то (я уже объяснял, а ниже ещё несколько раз объясню - почему) они устраивают не всех. Новый словарь иностранных слов Е. Н. Захаренко, Л. Н. Комаровой, И. В. Нечаевой (2008 г.) указывает сразу четыре значения слова «поэзия».
1) искусство слова;
2) стихотворная, ритмически построенная речь (противополагается прозе);
3) совокупность стихотворных произведений какого-л, народа, времени, поэта или группы поэтов;
4) очарование, обаяние; что-л. прекрасное, волнующее.
Сразу бросается в глаза несовместимость этих значений. Первое из них явно включает прозу, а второе так же явно ей противопоставляется. В первых трёх значениях принципиальным является использование в качестве рабочего инструмента слова, в четвёртом это ограничение не менее принципиально снимается. Вывод: говоря о «поэзии» всегда нужно указывать, какое значение слова используется и не подменять эти значения произвольно в ходе дискуссии. Каждое значение слова «поэзия» подходит для разных контекстов. Для решения нашего вопроса о формальном отнесении литературного произведения к разряду поэтических актуально только второе значение.
Казалось бы, на этом можно остановиться, но на практике при обсуждении данного вопроса обычно находятся манипуляторы от поэзии, которые используют тот же термин в 4-м значении без каких-либо оговорок, как будто бы так было можно. Нет, господа, так нельзя! Хотя, следует согласиться с тем, что этот в общем-то мошеннический приём весьма художественен и эффективен. Так, сами поэты вопрос о сущности поэзии поднимают редко, а при настойчивых просьбах начинают ответ с: «По моему мнению…», – а потом произносят очередную мутную неоднозначную фразу. Защищая поэтов, я обращаю внимание читателя на провокационный характер самого вопроса. Он, как правило, задаётся в форме: «Что ДЛЯ ВАС – поэзия?» Тем самым, отвечающему предлагается отказаться от объективности и сотворить что-то свое, не совпадающее с общепринятым. Поэтов с их художественным мышлением подталкивают определять поэзию в четвёртом значении справочника (где она практически отождествляется с эстетикой). Понятие красоты у каждого, естественно, разное, здесь есть, где разгуляться. Но ведь потом эти недобросовестные публицисты пытаются трактовать откровения поэта, как оценку поэзии в том значении, которое мы обсуждаем сейчас! Причём не только применительно к творчеству данного конкретного поэта! Ну конечно – провокация!
Меня заинтересовала, в частности, цитата весьма уважаемого автора сайта Stihi.ru, воспитывающего новое поколение российских поэтов: «Стихи – это особенный жанр литературного творчества. Они ничего не должны объяснять читателю, их цель – показывать, рождать эмоциональный отклик. Авторские объяснения происходящего в рифму – это рифмованная проза…»
Красиво сказано. Несложный анализ показывает, впрочем, что стихи здесь поделены на «стихи» и «рифмованную прозу» (в данном контексте – нечто не вполне определённое, но, очевидно, негативное), положение: «Стихи ничего не должны объяснять читателю», – интерпретируется, как: «Стихи должны ничего не объяснять читателю», – а положение: «Цель стихов – показывать, рождать эмоциональный отклик», – редуцировано до: «Единственная цель стихов – рождать эмоциональный отклик». Наряду с явным злоупотреблением Пушкинским положением о том, что для поэзии допустимо быть глуповатой, в этой цитате одновременно наносится и совершенно незаслуженное оскорбление художественной прозе, для которой воздействие на эмоции читателя ничуть не менее важно, чем для поэзии.
Другой пример оттуда же: «Стихи нельзя просто отождествлять с ритмической речью. Стихи — это целостная выразительная система речи, базирующаяся на лексическом и грамматическом строе языка. Они обладают целым рядом только ему присущих элементов, и все они — ритм, рифмы, строфика и т. д. — существуют лишь в единстве и подчинены задаче художественной выразительности».
Сразу замечу, что правило: «Чем лучше докладчик разбирается в предмете, тем более простые определения он даёт», - в моей практике подтверждалось на постоянной основе. Попробую разобраться в приведённой словарной конструкции. Смысл её, по-видимому, в том, что стихи – это не речь, а система речи. Но речь – это исторически сложившаяся форма общения людей посредством языковых конструкций, создаваемых на основе определённых правил. А под системой речи скорее всего понимается та же самая речь, но рассматриваемая в виде системы взаимосвязанных элементов. Т.е. это, по большому счёту, одно и то же. Разговор о системе речи в лингвистике актуализировался с появлением термина «речевые жанры», т.е. языковые стандарты речи. По-видимому, автор выделяет стихи из других форм речи именно как отдельный её жанр и пытается сформулировать отличительные особенности этого жанра. Однако, приводимые в цитате отличия «ритм, рифмы, строфика и т. д.» – это различные способы создания именно ритмической речи.  Причём, и рифмы, и строфика, и т.д. являются возможными, но необязательными способами достижения этого самого ритма. А вот он уже является обязательным и определяющим для любого стихотворения. Следовательно, стихи можно не просто отождествлять с ритмической речью, а прямо-таки определять через неё. Что, собственно, все объективные исследователи всегда и делают.
Другим интересным местом в данной цитате является заявленная цель стихов: т.н. «художественная выразительность». В целом под художественной выразительностью, наверное, следует понимать эмоциональный и образный способ раскрытия сущности изображаемых явлений и характеров, а также их авторской оценки. Таким образом, выразительность – это инструмент, который сам должен выполнять какую-то задачу (раскрытие сущности изображаемых явлений и характеров, а также их авторскую оценку). Объявление задачей поэзии только использование правильного инструмента – это попытка отменить поэзию и её роль в обществе. В таких случаях мне всегда напрашивается вопрос: кому это выгодно? И никаких приличных ответов не напрашивается. В следующих статьях попробую разобрать эту мысль поподробнее.
Поэты вообще и не должны сами давать определение поэзии, так же как военные – решать вопросы войны и мира. Нужно спрашивать у учёных и пользоваться справочниками.
Что я, собственно, и сделал. И этого хватило.
Таким образом, наиболее короткое (талантливое) из правильных определений поэзии (в узком смысле), будет звучать так.
Поэзия – стихотворчество.
Соответственно, поэт – стихотворец.
Стихи – ритмическая речь.
Творчество – деятельность, создающая новое.
Впрочем, не любая поэзия – хорошая поэзия, а, следовательно, звания поэта нельзя лишать ритмически пишущего графомана. Не любая поэзия имеет художественную ценность, да и мера этой ценности может быть разной (кстати, а в чём она измеряется, раз уж речь зашла о мере? Может быть, в гомерах? Красиво (да и гордо) звучит: «Ваша мера – полгомера» ).  Да, собственно, и что в поэзии нужно считать новым, – тоже вопрос не вполне однозначный. Все эти темы очень интересны, и я попробую разобрать эти вопросы в следующих статьях. Но сначала, раз уж определение поэзии сформулировано, разберу напрашивающееся практическое следствие: а что такое верлибр?
Этот вопрос литературоведы у лингвистов неправомерно отобрали и пытаются решать его, обходя объективные законы языка. Проза и стихи – две ипостаси литературы. Стихи имеют ритм, а проза – нет. Это как водяной пар в облаках. При низкой температуре, в нём возникает кристаллическая структура, и он падает на землю снегом, а при высокой – безо всякой структуры льётся дождём. Желающие могут спорить: снег с дождём – это снег или дождь? В конце концов они должны решить, что это и не снег, и не дождь, а какой-нибудь «верлибр» (в смысле – осадки в смешанной фазе). Или поделить: до 50% структурировано – дождь со снегом, больше 50% – снег с дождём. Называть этот верлибр разновидностью снега только из-за того, что в нем кое-где сохранились остатки кристаллической структуры, – явный отход от истины и допустимо только с постоянными оговорками. Тут самый главный вопрос: а зачем его так называть? Красота снежинок нравится, завидно? Ну-ну… Жажду можно утолить и снегом, и дождём, и таким верлибром. Я даже допускаю, что, когда какому-то пресыщенному эстету и дождь, и снег надоедят, такой верлибр покажется ему оптимальным вариантом воздействия на эмоции. Да ради Бога! При этом самым принципиальным вопросом оказывается: это нужно есть или пить? Впрочем, и это не так уж и принципиально.
Литературоведы решили сделать верлибру подарок и условно считать его стихами. Как вариант – допустимо. Но затем существенная их часть начала, активно расшибая лбы, замыливать ключевое в данной классификации слово «условно». Мне кажется, кто-то их в этом заинтересовал. В любом случае, если такая полужижа начнёт соревноваться со стихами в стихотворном мастерстве, то с точки зрения традиционных ценностей получится смешно. А если при этом она, как Богом обиженная, ещё и станет претендовать на равные права и возможности, то это будет инклюзивным извращением всего смысла кристаллической структуры. Господа, это так по-европейски!
2. Как отличить хорошую поэзию от плохой?
Выяснив, что такое поэзия, я логично подошёл в своих рассуждениях к вопросу: как отличить хорошую поэзию от плохой? Сначала этот вопрос показался мне довольно сложным и требующим значительных профессиональных компетенций, но буквально следующей же ночью решение пришло ко мне во сне. И я по своей нескромности счёл это решение гениальным.
Поэтическое произведение тем лучше, чем оно полезнее для людей!
Естественно, я попытался проверить предыдущие обзоры, обоснованно предполагая, что я не один такой умный. Было прочитано несколько статей разных авторов, которые выдал интернет-поисковик. Выяснилось, что предпосылки для подобной формулировки витали в воздухе всегда. Например, В. Жуковский, пытаясь издать Пушкинский «Памятник» в самодержавной России в 1841 г., несколько отцензурировал текст:
«…И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что прелестью живой стихов я был полезен…»
Таким образом, в подсознании поэтов 19 века уже имелась связь между пользой и качеством стихов. Но такой чёткой и однозначной формулировки, какая получилась у меня, я так и не нашёл.
Пожалуй, ближе всех к высказанной мной идее подобрался В. Маяковский, который в своём учебнике «Как делать стихи» (1926 г.) сформулировал практически то же самое правило, но только длиннее и только для конкретного (впрочем, наиболее типичного) случая: «Мало того, чтоб давались образцы нового стиха, правила действия словом на толпы революции, — надо, чтоб расчёт этого действия строился на максимальную помощь своему классу».
Среди современных поэтов, вероятно, под влиянием модернистских и постмодернистских концепций с их уходом в индивидуализм, эта идея потерялась. Например, уральский поэт Андрей Санников в 2018 г. утверждал, что хорошая поэзия должна быть правильно собрана по звуку. Это помогает получать физическое удовольствие от чтения стихов. Поэт объяснил, что человек играет роль резонатора, а его связки — струн, соответственно, если слова по звучанию подобраны хорошо, человек в ответ резонирует. И если резонанс случился, стихотворение легко запоминается. Но тогда чем А. Санникова не устраивают тибетские мантры?
Лев Оборин в своём обзоре от 2019 года ограничился перечислением признаков плохих стихов, используя при этом скользкие формулировки, типа «неоправданные технические огрехи» или «ненамеренные грамматические ошибки». Но кто и в какой момент должен оправдывать огрехи и докладывать о намерениях – не указал.
Важным оппонентом я счёл Ю. Лотмана и его статью «О "плохой" и "хорошей" поэзии» (1996). Но она начинается положением о том, что: «Понятие "плохой" и "хорошей" поэзии принадлежит к наиболее личным, субъективным и, следовательно, вызывающим наибольшие споры категориям». Собственно, после этого с остальным содержимым можно было не знакомиться, т.к. на объективность оно даже не претендует. Юрий Михайлович и сам ограничивает свое рассмотрение рамками структурно-семиотического подхода, т.е. филологической науки. Но в действительности никто, кроме филологов, не руководствуется этими критериями. Во всяком случае, в этой статье я пытаюсь установить более широкие общекультурные и даже философские рамки.
Итак, попытаюсь обосновать своё положение: «Поэтическое произведение тем лучше, чем оно полезнее для людей».
Сразу же критерий качества распадается на три условия, каждому из которых хорошие стихи должны соответствовать.
1. Стихи могут быть полезны лишь тем, кто их читал, поэтому, хорошие стихи – это стихи, которые знают массы.
2. Хорошие стихи должны удовлетворять какие-то (самое стандартное – эстетические) потребности людей.
3. Хорошие стихи должны побуждать к выполнению общественно-полезных действий.
Первое условие, пожалуй, самое неожиданное. Задавая вопрос: «Какая поэзия будет хорошей?» – мы надеемся на какой-то ответ, который зависит только от содержания стихов. А здесь получается, что одни и те же стихи могут быть очень хорошими или очень умеренно хорошими в зависимости только от их известности. Нам кажется, что так не должно быть. Но в реальности так и есть. Чем больше людей могут процитировать стихи на память, тем эти стихи в общем случае и лучше.
Вот пример. Все мы хорошо знаем лермонтовское стихотворение «Прощай, немытая Россия». Хорошее ли это стихотворение? Раз вошло в хрестоматии – значит хорошее! А чем хорошее? Форма – самая стандартная. Никаких интересных поэтических приёмов тоже не видно. Содержание – восемь строк и одна мысль: автор порицает самодержавие, да и всю Россию вместе с ним. Нет, то, что это написано с ошибками, – не скажешь. Но где гениальность? Если бы это написал не Лермонтов (а это, видимо, написал не Лермонтов) – вошло бы это в хрестоматии? Очевидно – нет. Было ли бы это стихотворение таким хорошим? Да нет, конечно! Банальная пошлая пародия на пушкинское «Прощай, свободная стихия!» Но эти стихи приписали Лермонтову, и теперь все «борцы с режимом», желая уколоть Россию в больное место, обязательно цитируют это стихотворение и призывают не сомневаться в его высоком качестве. Да потому что оно им нужно, чтобы замарать Лермонтова, а через него и всю Россию, а не потому, что это изначально какая-то выдающаяся поэзия!
Ещё пример. Ю. Лотман писал: «Хорошо писать стихи – писать одновременно и правильно и неправильно». А как читатель отнесётся к «неправильности»? Недавно я столкнулся с ситуацией: некий малоизвестный автор в некоем конкурсном стихотворении на некоем сайте использовал в тексте выражение «жить всем сердцем». Привычно – «любить всем сердцем», а здесь – «жить». Если бы это был признанный мэтр, все, не сомневаясь, отнеслись бы к этому, как к творческой находке, но в данном случае приглашённый эксперт (известный поэт, литературовед, член Союза писателей и т.д.) ограничился указанием на ошибку: «А что, можно жить вполовину сердца?.. Это как, дорогой?».
Получается, что хорошие стихи – это не просто хорошо написанные стихи, а стихи, хорошо написанные хорошим поэтом. А когда становятся хорошими поэтами? Да, тогда, когда к стихам какого-то поэта приходит слава! А как становятся хорошими поэтами? Пожалуй, каждый хороший поэт помнит тот день, когда он проснулся знаменитым. У Пушкина это было в 1815 году после прочтения Державину «Воспоминаний в Царском Селе». А точнее, после того, как все газеты одновременно перепечатали эти стихи. Можно предположить, что у Пушкина, если бы не было Державина, был бы кто-то другой. Но если бы Пушкин был, например, крепостным, и самодур-барин не оценил бы его творчество, тогда – не факт. И мы бы откопали из архивов не прочитанный Белинским пушкинский сборник тиражом 5 экземпляров, скажем, лет через 100. В этом случае были бы у нас сейчас совсем другие поэтические нормы. И писали бы сейчас наши филологи что-то вроде: "Случались в русской литературе разные эксперименты. Например, в первой трети XIX века некий малоизвестный, но по-своему талантливый А. Пушкин написал даже т.н. "роман в стихах", но, конечно, подобные девиации не могут быть настоящей Поэзией".
Да что там говорить, в самом современном учебнике поэзии под ред. Н.Азаровой прямо проводится мысль, что настоящая поэзия - профессиональная поэзия, удел поэтов-профессионалов. Как бы красиво, умно или технично ни написал любитель, это - любительская поэзия, и она будет любительской вплоть до того времени, пока автор не станет профессионалом. Пример того, что получается, если оригинальничать пытаются любители, я описал парой абзацев выше – это расценивается просто, как ошибка. Но зато профессионалу писать умные или техничные стихи уже не обязательно. Он уже доказал, что умеет это делать, и теперь он может позволить себе отступить от стандартов, будучи уверенным, что любую его небрежность или глупость критики спишут на индивидуальное видение мира, а то и вообще объявят новым словом в поэзии.
Сейчас, в информационный век, несмотря на лёгкость публикации, роль счастливого случая в приобретении автором известности вовсе не уменьшилась. Хорошие стихи и хорошие авторы нуждаются в раскрутке, и на первом этапе определяющим фактором обычно становятся банальные деньги. Мало того, за деньги вполне можно раскрутить что угодно.
Вспомните, например, известный случай со сборником стихов Б. Сивко. В декабре 2011 года журналист телеканала «Россия» Б. Соболев при помощи компьютерной программы-версификатора «Помощник поэта» за один вечер написал брошюру бессмысленных стихов «Вещь не в себе». Программа работает примерно следующим способом. В ней заложены основные правила согласования слов в русских предложениях и имеются списки слов на разные темы. Например, слова, используемые в любовной лирике, слова, используемые в пейзажной лирике, и т. д. И программа по этим правилам комбинирует эти слова с соблюдением заданного стихотворного размера. Имеется также опция рифмовки концов строк. В результате получилось что-то вроде:
«Процветает кругом мракобесие,
Самодурство, и хамство, и ложь.
С вами Бог не пойдет на бесчестие
За богатство и ломаный грош!»
Или:
«Как кораблю железный левый берег!
И руки я к нему простёр.
Жёг деньги и прикуривал от денег,
В которых хлябь, и грязь, и дёрн».
Затем этим стихам была произведена классическая раскрутка. Они были опубликованы в сборнике под псевдонимом Б. Сивко (бред сивой кобылы), а нанятый актёр, представившийся начинающим поэтом и богатым бизнесменом, провёл презентацию в Центральном Доме литераторов. В результате, руководство Московской организации Союза писателей России тут же вручило ему свой членский билет и Есенинскую медаль.
Стихи и их автор стали известными, но хорошими они ещё не стали. С трудом верится, что такие тексты кому-то (кроме функционеров СПР) могли показаться интересными. Правда, с тех пор прошло более 15 лет, за которые искусственный интеллект сделал огромный рывок вперёд. Посмотрите, например, такие стихи (тоже уже пятилетней давности):
«И лает неистовый зев куста – о, зачем ты меня поругал!
Очнись это только видение, это не ты:
и не он и не я освещает прозрачный зевок.
В отражении щурится кактус, и бьют из него,
снова, иглы – и каждая строчит канву темноты».
Или:
«О…О – так она смотрит, но видит разбитое зеркало:
каждый осколок его повторяя в воздухе креном,
переводит на крылья чертёжную голограмму, клеммой
зубчатых челюстей наводя на сигнал из терпкого
затона, дрожащего чёрной густой каймой».
Уже и не поймёшь: это программный текст, или он сам такое учудил.
Хотите верьте, хотите – нет, но приведённые в последней паре стихи в 2020 году победили на Турнире Поэтов – самом престижном конкурсе сайта Stihi.ru. Они оказались отвечающими потребностям большинства экспертов и существенного процента активно голосующих поэтов. Это я говорю уже о втором условии полезности стихов: стихи должны нравиться читателям.
И в этом месте разговор о плохих и хороших стихах опять выходит на прозу жизни, т.е. на деньги. Правда, это уже совсем другие деньги.
Важнейшей потребностью, которую должны удовлетворять стихи, является эстетическая потребность. Наличие в стихах эстетического компонента следует признать обязательным. Иначе, всё остальное автоматически уже никому не важно. Некрасивые стихи всегда плохие. Но эстетика – понятие социальное. Стандарты красоты формируются под влиянием общества. И достаточно часто они формируются целенаправленно ради достижения кем-то каких-то своих целей. Естественно, слушать или читать бред и искать в нём скрытые смыслы изначально неэстетично. Но, если ребёнку с малых лет давать в качестве игрушек человеков-пауков, человеков-летучих мышей и кукол-монстров, если воспитывать его на мультфильмах и комиксах, где главные герои – орки или ночные кошмары, а также компьютерных играх с красочными убийствами, где можно поиграть за любого персонажа, если в детском саду воспитатели обязаны спрашивать его: не хочет ли он, пока мама не видит, поиграть в смену пола, – то стандарт красоты может так расшататься, что полюса добра и зла, прекрасного и безобразного будут не просто путаться, а прямо-таки меняться местами. Сейчас детям уже приходится объяснять, что изначально худой человек не считался ни красивым, ни здоровым, семья – это союз мужчины и женщины, а нацизм сопровождался геноцидом не только евреев и был побеждён не только американцами. Смогут ли они объяснить это своим детям? Так же и с красотой в стихах. Покажи сегодняшние «шедевры» нашим дедам – покрутят у виска. Но ведь сейчас мы сами за это голосуем! И пишем, что «прямоговорение» – величайший поэтический порок. А что будет завтра? Таким образом, за большие деньги потребности можно не только удовлетворять, но и формировать. Сейчас этим активно занимается т.н. «мягкая сила», целью которой объявлено уничтожение России и всего русского.  Важным доказательством навязанности эстетических стандартов в современной российской поэзии для меня является тот факт, что за модные парапсиходелические и перегруженные тропами стихи пока в большей степени агитируют всё же различные эксперты «мирового уровня», чем обычные российские поэты. А большинство российских читателей пока вообще не интересуется такой поэзией (за недоступностью другой – не интересуются никакой или перечитывают советских поэтов). Но я понимаю также, что это – дело времени. Если срочно не начать идеологическую борьбу на государственном уровне, сменится поколение, и новые стандарты красоты станут единственно возможными.
Итак, стихи не могут быть полезными, если их никто не знает или если они никому не нужны. Обе эти опции можно купить, но для того, чтобы стать хорошими стихами, этого всё же ещё недостаточно. Хорошие стихи должны служить добру. Воспитательная, развивающая и побудительная функции для стихов не менее (а более) естественны, чем развлекательная. Тезис о социальной роли поэзии активно критикуется победившей постмодернистской частью поэтического сообщества. Несколько раз я слышал от разных экспертов: «Мы – взрослые люди, не надо учить нас жить!» Но это, конечно, уровень Эллочки-людоедки. Если, прочитав стихи, читатель не стал лучше, – зачем же он их читал?  Стихам недостаточно просто быть красивыми, они должны как минимум учить людей красоте! А лучше бы и ещё чему-то. Впрочем, как я уже писал, эстетика меняется. Постмодернисты всеми силами стремятся оспорить любые традиционные эстетические нормы и навязать равноправие добра и зла, хорошего и плохого. Но, я надеюсь, хотя бы осмысленность, ритмичность и отсутствие явных ошибок всё же ещё остаются неотъемлемыми признаками хороших стихов.
Говоря о пользе для людей, нельзя не коснуться вопроса: «Для каких именно людей?» Например, Д. Кузьмин в 2015 г. так отвечал на вопрос: «Чем отличаются хорошие стихи от плохих?» «На этот вопрос есть множество ответов. Они различаются в зависимости от эпохи и национальной культуры (у древних греков или средневековых японцев ответы были не совсем такие же, как у наших современников) и от того, кто и зачем спрашивает». Таким образом, для филологов лучше одно, для поэтов – другое, для читателей – третье. А для сатанистов и постмодернистов добра и зла вообще нет. Так для кого «лучше»? А для кого было написано стихотворение? Для Бога? Ну вот пусть он и читает! Естественно, стихи пишутся для читателей. Я слышал какую-то сказку, что кто-то написал для любимой жены, а это оказалось нужно людям. Ну правильно. Значит, нечаянно написал для людей. Всё равно молодец. Хорошие стихи! А плохие были бы интересны только его жене. Если кто-то сейчас напишет стихи для средневековых японцев, они вряд ли будут хорошими.
Предвижу стандартное возражение: читатели бывают разные, кому-то полезнее клубничка, а кому-то – поросячий хрящик. Это правильно. Сразу для всех не напишешь. Но! Стихи, написанные на русском языке, должны быть полезными России и русским людям! То, что полезно для Англии, – пишите по-английски, please! Ну да, конечно, каждый автор может по-своему понимать, что полезно для России. История покажет, кто из поэтов был прав: те, кто поддерживал СВО, или те, кто боролся за мир и порядок, основанный на правилах. Или те, кто при решении судеб мира писал про цветочки или изображал поток сознания. Или правы (неправы) и те, и другие. С этим я не спорю. Нельзя однозначно утверждать, что стихи хорошие, пока они не прошли проверку временем. Надсон, например, в своё время и известность получил, и потребностям удовлетворял, но потом выяснилось, что это были слишком низменные потребности. Ну и где теперь этот Надсон? Думаю, и Губерман там же будет.
Лишь потомки могут подсчитать, сколько пользы принесли те или иные стихи. Но в любом случае, хорошие стихи – это полезные стихи! А чтобы даже у самых несогласных исчезли последние сомнения, я сформулирую то же правило другими словами: чем больше художественная ценность произведения, тем оно лучше. Кто-то всё ещё против?
3. Художественная ценность
В моей (а, возможно, и в вашей) практике случались ситуации, когда на вопрос: «Что плохого в моих стихах?» – правильным ответом было: «Дело не в том, что Ваши стихи плохи, просто в них нет никакой художественной ценности!» Как это следует понимать и стоит ли обижаться?
Для понимания вопроса предлагаю вернуться к анализу программной книги В. Кожинова «Стихи и поэзия». Поэтов (людей, пишущих стихи) он делил на «поэтов в собственном смысле» (или «подлинных поэтов»), «самодеятельных стихотворцев», «бездарных стихотворцев» (или «графоманов») и «людей, которые могли бы стать поэтами, но по тем или иным причинам не стали, и опубликованные ими стихи не несут в себе истинного поэтического содержания, а, следовательно, не имеют и подлинно поэтической формы». Основным отличительным признаком «подлинных поэтов» В. Кожинов называет написание стихов, которые «достигают высокой общественной ценности, превращаются в неотъемлемую, ничем не заменимую частицу национальной или даже общечеловеческой культуры». Примерно о том же я писал в статье «Как отличить хорошую поэзию от плохой?». Важная и объединяющая наши трактовки мысль заключается в том, что поэзию делает хорошей поэзией не абстрактная красота текста, не умелое использование выразительных средств само по себе, а общественная ценность результата такого использования. Именно эту ценность В. Кожинов трактует, как «художественную ценность». Кроме того, он пишет: «Все … свойства стиха возможны так или иначе не только в подлинно поэтических произведениях, принадлежащих к Поэзии с большой буквы, но и в той бесчисленной массе стихотворных произведений, которая не относится к Поэзии, не имеет реальной художественной ценности». Таким образом, основополагающим условием наличия в стихах «художественной ценности» В. Кожинов заявляет признание личности Поэта, как профессионала, о творчестве которого остались письменные свидетельства не только в виде текстов его стихов, но и в виде литературоведческих произведений. Именно литературоведы делают поэта Поэтом. В этих рассуждениях я его поддерживаю и предлагаю вариант: не только литературоведы, но и публицисты. Такие, как и сам В. Кожинов. Наверное, такая формулировка даже больше соответствует современной действительности.
Исходя из вышеизложенного, ответ об отсутствии художественной ценности, сформулированный в начале статьи, обозначает: «Ты – никто, поэтому все твои стихи – ничто! Сначала заслужи право называться Поэтом, и только потом у твоих стихов появится возможность внести какой-то вклад в культуру, а, соответственно, у тебя – право на серьёзный анализ и оценку твоих стихов серьёзными людьми. Тогда и спрашивай, что хорошего/плохого в твоих стихах!» С одинаковым успехом можно доказывать и художественную ценность стихов неизвестного автора, и первенство неизвестного мореплавателя в открытии Америки. В памяти поколений всё равно останется Колумб! Не всё ли равно, был ли кто-то до него, если этот кто-то не сумел донести свои идеи до широкой мировой общественности!? А Парацельс, может, философский камень изобрёл! Просто никому об этом не рассказал. И что?
Получается порочный круг: в поле зрения литературоведов находятся только те Поэты, которые уже попали в историю литературы, но, чтобы попасть в историю литературы, нужно сначала попасть в поле зрения раскрученных литературоведов. Или популярных журналистов. Порвать описанный порочный круг невозможно только написанием красивых, правильных или новых слов. Кроме них, нужна социальная активность самой личности поэта, чаще всего – какие-то жертвы с его стороны. В наш потребительский век это, как правило, финансовые жертвы (или вложения). В конце концов, «профессиональная поэзия» – это та поэзия, которая приносит доход. Поэт-альтруист по определению любитель. Только поэты, сумевшие прорвать этот порочный круг (нашедшие себе хорошего продюсера или сами овладевшие соответствующими навыками), могут стать «подлинными поэтами». Впрочем, представителям культурного бизнеса обычно выгоднее бывает вложиться в уже мёртвого поэта, от которого всякие сюрпризы маловероятны, и который ничего не попросит. Видимо, именно в связи с данным фактом, подсознательно понимающие положение дел и не готовые вступать на скользкую дорожку профессионализма авторы во первых строках приветствия на своей интернет-страничке обязательно открещиваются от звания поэта.
Тем не менее, давайте проанализируем поподробнее словарные определения термина «художественная ценность». В «Кратком словаре по эстетике» (1983г.) она определена, как «произведение искусства в его отнесенности к высшим человеческим потребностям и интересам, осознанное в его содержательно-артистических достоинствах и функциях, благодаря которым оно оказывает положительное воздействие на чувства, разум, волю людей, способствуя их духовному развитию». Ну очень сложно! Я в очередной раз утверждаю: кто неясно излагает – неясно мыслит! Наверняка половина слов лишняя. Буду анализировать. Во-первых. Художественная ценность – это не свойство произведения, а само произведение. Не стихи обладают ценностью, а стихи являются ценностью. Или не являются. Во-вторых. Художественная ценность стихотворения заключается не в использовании «специального поэтического языка», не в «самовыражении», не в изобретении новых никем до того не виданных и не слыханных принципов стихосложения, а именно в духовном развитии читателей. Если всё остальное в стихах имеется, но не позволяет достичь заявленной цели, следует констатировать отсутствие художественной ценности. Таким образом, понятие художественной ценности - не филологическое, а социологическое понятие. Например. Попробуйте в филологических терминах сформулировать художественную ценность стихов А. Суркова «В землянке». Слабовато получается с обоснованиями? Примерно те же достоинства, что и у среднестатистических поэтов-любителей ("смола, как слеза", "заплутавшее счастье")? Никаких прорывов? А вот вы попробуйте заикнуться, что художественной ценности здесь нет! Это я ещё про «Besame mucho» не говорил, там-то стихи банальны абсолютно и бесспорно. В то же время, их мировую художественную ценность мало с чем можно сопоставить.
Итак, художественная ценность – это произведение искусства, полезное для людей. Кстати, именно про это я и написал в статье «Как отличить хорошую поэзию от плохой?» Следствие из этого вывода: не автор создаёт, из художественного произведения художественную ценность, а общество, т.е. читатели. Или ещё: не то, что обладает художественной ценностью, помещают в школьную программу, а наоборот: то, что помещают в школьную программу, получает художественную ценность. А то, что исключают, – теряет.
Наряду с этим классическим определением художественной ценности, победившее потребительское постиндустриальное общество сформулировало и ещё более простое: ценность произведения искусства – это количество денег, которое за него готовы заплатить. Я, конечно, сейчас исполнюсь пафосом, утверждая, что потребительство – не наша традиционная ценность… Ладно, замяли… На самом деле, отечественная культурная политика, опираясь на Конституцию, ратует как раз за отсутствие общероссийской идеологии. А без неё художественная ценность неизбежно превращается в потребительскую.
Итак, если рассматривать искусство, как бизнес, легко заметить, что поэзия из лидеров просветительства перемещается на задворки культурного предпринимательства. В живописи можно продать картину, в кино и театре – показ. Даже в музыке и песне – концерт. Даже прозаик может продавать книгу (не будут же читатели каждую страницу фотографировать и в интернет выставлять!) А что продавать поэту? Не выкладывать стихи, пока не наберётся на целую книгу? Так ведь книги стихов, так, как прозу, не наклепаешь! Полжизни на неё уйдёт (если ерунду всякую не публиковать). А цена такой книги в потребительском обществе получится такой же, как и у детектива, скопированного с прошлого с автоматической компьютерной заменой только имён собственных. А то и меньше.
Интерес к поэзии в российском обществе – на историческом минимуме. И у читателей, и у издателей. Представить себе ситуацию, когда какому-то поэту какое-то издательство заплатит какой-то (скорее всего - весьма скромный) гонорар за публикацию, пожалуй, ещё можно. Но издательствам нет смысла тратиться.  Ведь даже просто бесплатную публикацию подавляющее большинство поэтов сейчас воспринимает, как большую удачу. Чтобы поделиться с людьми своими стихами, поэту нужно или бесплатно выкладываться в интернете, или где-то заработать деньги, напечататься, а потом ещё долго (и совсем не над текстами) работать, чтобы эти деньги вернуть. А кто его поддержит? При самоустранении деидеологизированного государства и безразличии потребительского общества остаётся только мировая мягкая сила. В результате, ценятся в первую очередь те поэты, которые именно этой мягкой силе и служат. Мало того, ей (а кто ещё накормит?) давно и прочно служат и практически все серьёзные творческие объединения. В этих условиях, даже если министерство даст российским союзам или российским издательствам какие-то гранты, эти гранты с большой вероятностью будут распилены не на издание художественно ценных произведений, а на очередные потоки сознания от известных и признанных международных мэтров. Да они же, кстати, и в министерствах сидят! Ну или их поклонники и деловые партнёры. И дальше отрицая идеологию, читателей вернуть сложно. Они уже ушли туда, где им интереснее: в прозу, в песни и пляски, в кино…
4. Новизна в поэзии
Правящие в потребительском обществе теории «чистого искусства», вынужденные отрывать развитие поэзии от развития общества, неизбежно сталкиваются с необходимостью поиска и формулировки каких-то своих маркеров, характеризующих художественную ценность. Например, ИИ, неоднократно уличённый в интерпретации по большей степени ненаучных материалов из социальных сетей, на мой запрос выдал следующую вербальную конструкцию: «Художественная ценность стихов определяется комплексным сочетанием гармонии формы и содержания, глубины идеи (сверхзадачи), образности, мастерства владения языком (лексической свободы и конструкций), эмоционального воздействия и новаторства, а также уникального авторского стиля и исторического контекста». Таким образом, литературоведам чистого постиндустриального искусства приходится вводить в оборот термин «историческая новизна», «новаторство», «новое слово», внесённое каким-то произведением или, чаще, автором в развитие поэзии. Они утверждают, будто бы именно эта новизна имеет решающее значение в отборе ими поэта для внесения в историю Поэзии. Причём, обычно здесь идёт речь не о стихах, а именно о поэте. Т.е., если при рассмотрении одного стихотворения, якобы, внёсшего это «новое слово», поэт признан Поэтом, то после этого все его стихи (и предшествующие, и последующие) становятся Стихами. А на нет и суда нет.
По своей привычке, я попробую проверить, как эти гуманитарные заморочки работают на практике. Вот, например, что, по мнению аналитиков, внёс в Российскую поэзию И. Бродский: 1) «интеллектуальный подход к творчеству»; 2) «стиль и мастерство»; 3) новая тематика стихотворений: «вечные и универсальные темы, такие как любовь, смерть, смысл жизни и человеческая судьба»; 4) «он поднимал важные вопросы о природе поэзии, роли поэта в обществе и взаимодействии между словом и миром»; 5) Иосиф Бродский также «активно взаимодействовал с западной литературной традицией и был известен своими переводами и адаптациями произведений зарубежных поэтов»; 6) «смело и непоколебимо защищал свои литературные убеждения». Это перечисление я нашёл в интернете в реферате-образце для школьников и студентов, пишущих по теме, т.е. это – практически утверждённый литературоведами конкретный ответ на конкретный вопрос. А теперь подумайте непредвзято: чего именно из перечисленных признаков до Бродского в русской поэзии действительно не было? Вот то-то же! Всё это было, и уже давно, и уже многократно. Безусловно, часто можно узнать Бродского по его стилю. Есть у него набор «патентованных» приёмов и тем. Но это же не «новизна», не так ли? А то ведь и меня некоторые легко узнают по стилю, но с Бродским-то я даже рядом не встану (без комментариев).
В действительности, вопрос о том, что такое «новизна» в поэзии, к настоящему времени не разрешён. И я его, к сожалению, не разрешу. Могу, конечно, высказать собственное мнение, но оно ничем не будет лучше других мнений. Ну ладно, раз взялся за гуж, – выскажу: термины не определены, спор надуман и бесперспективен. Если просто считать, что новое – это то, чего до сих пор не было, то спор о новаторстве превращается в рассуждения об авторском праве. Но это же не то, чего хотят «новаторы»! Новый порядок старых слов – это для них – не «новизна»! Нужны новые слова, новая, б;льшая степень свободы в обращении с языком, нужно поколебать незыблемость каких-то ещё до сих пор не поколебленных правил и стереотипов. Для этого рамки поэзии неизбежно приходится всё раздвигать и раздвигать, называя «поэзией» всё более далёкие от неё вещи. Об этом я, впрочем, уже писал в статье «Что такое поэзия?» Кроме того, новизна приверженцами современного потребительского постмодернизма обычно трактуется, как индивидуальность, а индивидуальность – как индивидуализм и асоциальность вплоть до мизантропии.
К «новаторским стихам» в разные исторические эпохи относились по-разному. Во времена социальной стабильности и поступательного развития их обычно воспринимали, как симптом упадка и распада, а на смене эпох – как утверждение права поэта на формирование и изменение языковой нормы через индивидуальное отступление от неё. Да и сейчас так же: те, кто строят имеющуюся Россию, как правило, возрождают её традиции, а те, кто хочет жить в какой-то другой стране, – жаждут перемен и новой поэзии.
В. Маяковский в 1921 году утверждал: «Поэтом называется человек, который … создаёт … поэтические правила». Под «поэтическими правилами» в этом утверждении он понимал критерии, которые оправдывают написание и публикацию новых стихов. Написание стихов по имеющимся правилам он сравнивал с работой переписчика, а не поэта. Впрочем, он и математиком называл только изобретателя, школьный учитель математики в это высокое знание у него не укладывался. Дискутировать с Владимиром Владимировичем по этому поводу сейчас бессмысленно, лучше проследить за его мыслью о «правилах». Формулируя её, Маяковский прямо оговаривался, что «создание [новых] правил — это не есть сама по себе цель поэзии, иначе поэт выродится в схоласта, упражняющегося в составлении правил для несуществующих или ненужных вещей и положений» (ведь как в воду посмотрел! А сейчас многими упражнения в построении собственных поэтических миров рассматриваются, как оправдание любых поэтических извращений). На самом деле, по Маяковскому: «Положения, требующие формулирования, требующие правил, — выдвигает жизнь». Таким образом, хорошими стихами (стихами, заслуживающими труда по их написанию и опубликованию) главный новатор отечественной поэзии называл стихи, отвечающие жизненным задачам класса. Вне классовой борьбы задачей стихосложения, по-видимому, можно считать в рамках потребительства – зарабатывание денег, а в рамках просветительства – помощь в решении жизненных задач человека, народа или человечества. Потребительство уже достало, рассмотрю просветительство. Насчёт последней задачи – поэтическая помощь человечеству – на нынешнем этапе – это, конечно, мечта. Но мечта достойная. Чисто теоретически представить себе, что среди моральных ценностей, которые смогут удержать мир от опрометчивых действий политиков, окажутся какие-то стихи, – вполне правдоподобно.
Первая задача – помощь в установлении и укреплении моральных норм личности – работает как правило тем лучше, чем моложе читатель. Хотя, в этом плане проблемы выбора часто стоят и перед взрослыми и даже перед очень взрослыми людьми. Особенно, если в жизни возникают новые неожиданные вызовы, как, например, сегодняшняя российская СВО. Впрочем, и в личной жизни хватает проблем, требующих правильного решения. Если стихи никак не могут помочь в решении возникающих перед человеком задач – грош им цена, несмотря на всю их «новизну»! Это обычный аттракцион из сферы развлечений. Новый аттракцион и его изобретатель, возможно, заслуживают уважения, но и поэзия, в свою очередь, заслуживает большего, чем роль развлекательного аттракциона.
А вот решение жизненных задач, встающих перед народом, – это примерно то же, о чём писал Маяковский. История ведь идёт, каждый день – новый! У разных народов системы ценностей различаются, как и у разных классов, утверждение «своих» ценностей – наиболее понятное направление развития поэзии. При этом каждый удачный шаг в этом направлении окажется новым. Даже новое сочетание уже известных приёмов может укрепить народное единство, выведя его на пусть только чуть более высокий, но уже «новый» уровень. А вот шаг в противоположном направлении – возвращение к уже пройденному состоянию. Оно не должно считаться новым, какие бы незыблемые правила русского языка и стихосложения этот шаг ни отменял.
Итак, попробую сформулировать свои основные тезисы по рассматриваемому вопросу.
1. Критерий «новизны в поэзии», определён до такой степени нечётко, что может считаться неопределённым, поэтому его использование для любых суждений субъективно и малодоказательно.
2. Если рассматривать «новизну в поэзии», как «вклад поэта в поэзию», то нужно учитывать, что практически невозможно отделить вклад поэта в развитие поэзии от вклада поэта в развитие общества.
Вывод из всей этой работы, наверное, нужно сделать следующий. Извечные диалектические противоположности в современных культурных направлениях сейчас могут быть сформулированы как «потребительство» и «просветительство». Каждое из этих направлений использует свою терминологию, а одни и те же термины используют в разных значениях. Потребительская концепция утверждает, что поэзия, как и вся культура – это сфера услуг, призванная обеспечить досуг потребителей и прибыль авторов. Именно эта прибыль и является мерой успешности проекта. Просветительская концепция настаивает, что условием, необходимым поэту для успешности, является попадание стихов (а можно и не стихов) этого поэта в историю общества, а для этого поэту и его стихам необходимо приобрести социальную значимость. В обоих вариантах, чтобы стать хорошим поэтом, нужно стать больше, чем просто поэтом. Во всяком случае – в России.