Сказание о Кири Буба

               
Там, где эхо седое в ущельях блуждает,
Где орлиные гнёзда срослись со скалой,
Где крылатые ветры над бездной летают,
Жил Буба из Кири — абрек удалой.

В час, когда застилала нужда небосводы,
Шли к нему, чья отвага гремела в горах,
Превозмогши в душе и печаль, и невзгоды,
Все, кто гнулся под бременем, пряча свой страх.

В тех краях, где ручьи бьются пеной о скалы,
Жил джигит, не имевший резного крыльца.
Он влюбился — и сердце в груди запылало,
И решил благословенье просить у отца.

Но отец, чья казна ни на грош не богата,
Равнодушно сказал, затуманив лицо:
«Принесёшь мне калым — драгоценности, злато,
И тогда моей дочке наденешь кольцо».

А девчонка, чьи очи — небесные своды,
Прошептала ему: «Буду год тебя ждать.
Не вернёшься — с другим разделю я невзгоды,
Но надежду на счастье не буду терять»…

Год в трудах и тревоге вдали от аула
Собирал он добро — душа к милой рвалась.
Шёл с богатством домой, но судьба обманула —
И на горной тропе счастья нить порвалась…

В темноте душегуб, обобрав нажитое,
Хохотал, как шайтан, не внимая мольбе.
Умолял он его: «Не губите святое,
Мне не жить без неё на несчастной земле».

«Я Буба из Кири!» — закричал он с усмешкой,
Эхо долго в ответ повторяло тот глас.
Пал на землю джигит, унижённый насмешкой,
Лишь шептал, угасая: «Вот последний мой час»…

Встав на выступ крутой, там, где пропасть ревела,
Напоследок, рыдая, джигит закричал:
«Ты прощай, моё счастье, — душа опустела, —
Не сберёг я любовь, вот и час мой настал»…

Хоть и громкий был звук от копыт вороного,
Стоны жалкой души шум не мог одолеть.
Тот, кто верно услышал несчастье другого,
На подмогу спешил, чтобы в пору успеть.

И абрек, что скакал среди ночи по кручам,
Твёрдой дланью схватил бедолаги плечо:
«Ты мне душу открой, и себя ты не мучай,
И какою печалью, скажи, огорчён».

Он услышал рассказ от несчастного парня
О «Бубе из Кири», что ограбил его.
«Нету жизни мне боле в этом мире коварном,
Что любовь загубили — это хуже всего».

И услышав обидные речи джигита,
Сжал с отчаянной силой Буба рукоять.
И сверкнули глаза его вспышкой сердитой,
Что скала словно молнией стала сиять.

Разъярившись, вскипел он во гневе сурово:
«Опозоривший имя абрека наглец
Стал мне кровным врагом, помяни моё слово!
Не сносить головы, он уже не жилец!

А тебе я дарю, — он обрадовал парня, —
Серебра узелок, золотых кошелёк.
Жизнь дороже всего, хоть порою коварна,
Но судьбе никогда не вставай поперёк.

И с калымом к любимой беги поскорее,
И на свадьбу меня приглашай, не забудь.
Ну а я поспешу разобраться с злодеем,
Кто назвался «Бубой» — пусть узнает мой суд!»…

И помчался джигит, словно ветром гонимый
Чтоб калым поскорее отдать за неё.
Опоздал на денёк и у сакли любимой
Он стоял и смотрел, как уводят её.

Он не видел лица — она шалью прекрасной,
Словно саваном белым, укрыта была.
Только с виду невеста казалась несчастной,
Видно, в сердце девичьем любовь умерла.

И тогда подойдя к вероломной невесте,
Закричал на неё, позабыв обо всём:
«Ты клялась, что дождёшься! Ты забыла о чести!
Унижая любовь, покидаешь свой дом!»

А девчонка в ответ простонала, рыдая:
«Ровно год я смиренно молилась, любя.
Только ты не явился — и по воле отца я
За другого иду, проклиная себя».

Онемев от измены, и людского коварства,
Он стоял посреди равнодушных людей.
И на сердце ложился грузный камень мытарства,
Словно в сердце вселился вероломный злодей.

А невеста рыдала от судьбы незавидной,
И друзья жениха вынимали мечи,
Зашумела родня в толпе любопытной,
И невесты отец рукава засучил.

«Ах ты, нищий бродяга, — завыл он свирепо, —
Опозорить решил ты меня и мой дом?
Целый год моя дочь ожидала нелепо,
А теперь уходи и не будь дураком»…

В этот миг на майдан, словно буря, ворвался
На коне вороном славный воин Буба.
«Тихо, парни, Буба!» — нервный голос раздался, —
Видно, парню опять улыбнулась судьба.

Смолкли разом клинки, прекратились раздоры,
Даже ветра в ауле дыханье затих.
А отец на айване, не желавший позора,
В суматохе искал, где сокрылся жених.

И толпа отступила, предлагая дорогу,
И мечи обнажённые в ножны легли.
Появленьем своим разрешив эту склоку,
Посмотрел он на парня, что стоял невдали.

«Эй, джигит, — он вскричал, жениха раздражая,
То ли правду на сердце он шутя затаил, —
Обещал пригласить ты на туй, уезжая.
Не дождавшись, я вести сам к тебе поспешил».

Спрыгнув резко с коня, он пошёл к аксакалам,
Сняв папаху, сказал: «О почтенный народ!
Я на свадьбу летел по безжизненным скалам —
Да благословит Аллах ваш воинственный род».

И с презреньем взглянув на мужчину сурово,
Что стоял посреди, горделиво глядя,
Он продолжил своё ироничное слово,
Взглядом зорким, как плетью, его наградя…

Старый, бледный жених, осознав униженье,
Понял вмиг: что здоровье дороже любви.
Не промолвив ни слова, исчез со смущеньем
И поступком смешным он толпу удивил.

А невеста осталась — ничья, молодая,
Словно лань, что охотник в лесу обронил.
Гул пронёсся в толпе, любопытство рождая:
Кто же вызволит ту, кого чести лишил?

И Буба из Кири с золотыми в мешочке
Сквозь толпу подошёл к невесты отцу
И, вручив их, сказал: «За прекрасную дочку!
А на свадьбе, друзья, горевать не к лицу».

И, вскочив на коня, крикнул так, что аулы
Встрепенулись от грома: «Гуляем, народ!
За невесту и друга — пусть звонкие струны,
Разрывает молчанье, будя небосвод!»

А отец озирался, почуя наживу,
И сиянье монет размягчило в нём зло:
«И к чему нам тянуть? Коли всё так красиво,
Справедливости ради, нам, друзья, повезло!»

И похлопал он парня дрожащей ладонью:
«Чего же ты медлишь? Спасай её честь!»
И грянула свадьба. Джигит изумлённый
Познал: чудеса на земле нашей есть...

Жарким порохом дробь барабана горела
И чеканили ноги под такт ему ритм,
И толпа от восторга азартно гудела,
Словно горная речка в ущелье бурлит.

Заиграла зурна, и толпа веселилась,
И Буба воспарял, как орёл молодой,
И горянка в кругу грациозно кружилась,
Словно лебедь, пленяя своей красотой.

Его бурка, как крылья орла, трепетала,
И в руке загорелой клинок полыхал —
И как будто свобода из бездны восстала,
И наверно, никто ещё так не плясал.

Так танцует лишь тот, кто рождён для вершины,
Тот, кто души людские навеки пленил,
Тот, кто сердцем орлиным и волей мужчины
Дух свободы, как ветер, над миром парил.