Ты уходишь...

Ты уходишь, короткий розовый день,
неслышно впитывая в себя бледные чернила декабрьского вечера,
где ветви черных деревьев
негативами всех летних молний впечатаны в анемичное небо,
где снег,
тускло-блестящий, лилово-серый, словно засвеченная фотобумага,
беззвучен, снисходителен и покладист.

И чьи-то следы, обрывки фраз, озабоченно-раскованные лица,
внезапным наплывом памятный аромат полузабытых духов,
влажный шелест шин в снежной каше,
телефон-автомат на углу, аквариумы магазинов —
все смешалось, как на снимке неопытного фотографа.

Манекены в витринах — почти как живые,
а продавщицы в лампах дневного света — как манекены.

Электронные часы на здании почтамта
видны с любого конца огромной, как черный космос, площади,
где группы спешащих и неспешных прохожих как планеты
с неведомой жизнью.

А ты как из далекой галактики, хотя выглядишь точно так же.
Ты в толпе, сам частица толпы, повинуешься толпе, и тебя
влечет эта чужая жизнь, но ты сам по себе.

Ты спокоен и никуда не спешишь
в этом красочном шоу предпраздничной суеты
и у дымящейся стойки выпить чашечку горячего суррогатного кофе —
вот предел желаний, но даже это тебе не дано —
сквозь толпу не пробиться,
а может быть, просто лень...

И ты уходишь...
ты уходишь...
уходишь...

Уходишь, словно вода в холодный песок,
уходишь, как уходит последний троллейбус,
как в полудреме уходят вдаль светофоры,
синхронно мигая желтыми глазами
в перспективе пустеющих улиц.

Ты уходишь...

1987—88 гг.