Заброшенные рельсы

<...>
Чтоб не мучиться поздней жалостью,
от которой спасенья нет,
напиши мне письмо, пожалуйста,
вперед на тысячу лет.
Не на будущее,
так за прошлое,
за упокой души,
напиши обо мне хорошее.
Я уже умерла. Напиши!

Вероника Тушнова, 1965



Смотрю, как проплывают облака — сияющие белизной, гонимые ветром или отяжелевшие, напитанные влагой. Куда они плывут все эти двадцать лет?

Над стареющей крышей, прямо в жаркой синеве майского неба, навсегда зависли рассеянные перистые нити. Отцветают жёлтые головки одуванчиков, желтеют мелкие искры чистотела, распускаются фиолетовые ирисы, пышно цветет сирень. Жил ли ты там когда-нибудь? Я из осколков, из серого крошева цементной дороги пытаюсь собрать своё прошлое. И тогда из сора рождается слово «вечность».

Благодаря тебе я узнала, как быстро летит время. Я сама весь год его торопила.

Из моего окна я вижу ствол старого тополя и разлапистые кленовые ветки. И в просветах — небо. Осеннее, остывающее, бездонно-высокое, выцветшее до прозрачной лазури, в котором слышится ледяной звон приближающихся холодов. Низкое, навалившееся на город серое зимнее небо, которое кажется тяжёлым, как цементные плиты. Пронзительно-синее, ослепительное весеннее небо — влажное и такое глубокое, будто в него опрокинулась вся Волга. Зеленовато-бирюзовое, в котором над домами сейчас догорает июльский вечер. Постоянно изменчивое. Оно то наливается тягучими розовыми красками, пока края облаков плавятся чистым персиковым золотом, то разгорается яростным лиловым пламенем, в котором изрезанные ветром облака сочатся густой маджентой и медленно тонут в наступающей чернильной темноте, то набухает золотом зловещим, предгрозовым — и тогда едкий охристый свет заливает улицы, въедается в стены домов, словно сам воздух стал янтарным, густым, не поддающимся вдоху.

Ты появился, и я всё жду чего-то. Так ждут на заброшенных проржавевших рельсах, заросших мятликом и куриным просом, поезд, который никогда не придёт.

Неизвестность парализует, превращая каждую минуту ожидания в пытку. Я жду твоей подписи под моим смертным приговором, а ты застыл с занесённой ручкой, погружённый в свои мысли. И вокруг нас, и у меня внутри воцарилась гнетущая гулкая тишина. Слушать её невыносимо. Хочется, чтобы её наконец разорвал скрип быстрого росчерка по бумаге. Чтобы потом ты мог услышать: «Приговор приведён в исполнение» — и облегчённо вздохнуть.



(из цикла стихотворений в прозе «В своих школьных тетрадях в крови и пыли я прочла твоё имя»)