Сердце под сеновалом

Жил на самом краю деревни у черных елей молодой парень по имени Вейкко. Руки золотые, плечи широкие, а глаза — как озерная вода перед грозой. Полюбилась ему девица Айно, краше которой во всей волости не сыскать. Договорились они о вечной верности: как солнце за макушки сосен цепляться начнет, ждать она его будет на дальнем сеновале, где трава медовая дух до самых звезд поднимает.

Пришел Вейкко затемно, подкрался неслышно, да так и замер у бревенчатой стены. Обнял Айно другой — кузнец Матти, что медведя голыми руками валил. Стоят они, милуются, слова ласковые друг другу шепчут, над любовью Вейкко смеются.

Такая боль парня изнутри прожгла, такая черная злоба горло сдавила — еще миг, и пролилась бы кровушка. Схватился Вейкко за голову, развернулся и бросился со всех ног куда глаза глядят. Бежал он сквозь ночной бор, пока заря ленивым багрянцем край неба не мазнула. Ноги сами вынесли его в такую глухомань, где вековой человек топор не заносил. Птицы там молчали, только комарье звенело. Упал он без сил под корнями выворотня, напился ледяной воды из родника, брусникой лесной брюхо набил. Идет дальше тропинками звериными, сам не знает куда.

Вдруг слышит звук знакомый, недобрый — треск стоит такой, будто сухостой в буреломе ломают. Подошел ближе, смотрит: сидит под старой березой хозяин леса, дед Лемпо. Сам мхом порос, борода седая до колен висит, а он ногтями-кореньями кору живую с белоствольной рвет, злость свою тешит.

Поклонился ему Вейкко в пояс:
— Дедушка лесной, чует мое сердце, нет тебе в лесу равных ни по годам, ни по мудрости. Поведай мне, горемыке, как жить дальше? Любимая моя, свет моих очей, к другому ушла, предала меня на смех всему миру. Дышать больно, земля из-под ног уходит.

Усмехнулся леший Лемпо беззубым ртом, поманил парня узловатым пальцем. Сел Вейкко рядом с ним на старый замшелый пень. Налил ему дед питья из туеса, от которого хмель в голове прошел, а тоска притупилась.

— Эх, паря, — проскрипел Лемпо голосом старого дерева. — Присядь, послушай. Я ведь тоже когда-то не зеленым мохом был, а красной девицей сох. Звали меня в деревне Весой. Полюбил я соседскую дочь, пек ей пироги калитки, венки плел. А она за рыбака беспалого пошла, потому что у него лодка новая была. От такой же любви разбитой я сюда, под еловые лапы, сбежал. Думал — утоплюсь или удавлюсь. Да спас меня лес, укрыл. Понял я тут, что деревья честнее людей будут: они спиной не поворачиваются. Так и остался я здесь вековать.

Слушал его Вейкко день, слушал другой. Много историй поведал ему старик: и про охотников жадных, которых он по кругу водил, пока те рассудком не тронулись, и про заблудившихся детей, которых он ягодами кормил и к жилью выводил. Насмотрелся парень, как живет дед: спит на лапнике, ест то, что белка сбросит, говорит с ветром и понимает язык лисиц.

И сказал тогда Вейкко твердо:
— Не хочу я назад, дедушка. К людям ворочаться — всё одно что в смолу дегтярную ступать. Хочу тут жить. Лесным братом твоим стать. Научи.

Крякнул старый Лемпо, поднялся во весь свой невеликий рост. Тяжко выдохнул, аж туман по низине пошел.
— Настало, значит, мне время на покой уходить. Черные болота меня давно зовут, спать пора. Гляди.

Скинул он с шеи ожерелье дивное: не из золота кованое, а из волчьих зубов собранное, сухим лишайником переплетенное, а посередине — глаз рыси дремучей блестит. Передал его в руки Вейкко. Холодный камень сразу жаром в ладонь ударил.

— Надевай, — велел Лемпо. — Теперь ты тут главный. Как рассветет, иди к кривой сосне, три раза вокруг нее против солнца обойди — узнаешь, где какой зверь ходит и какая гадюка греется. Корешки съедобные от ядовитых отличать станешь. Медведь-шатун тебя за своего примет. Но запомни накрепко: человеком быть перестанешь. Сердце свое человеческое вон вырви и под тот самый сеновал закопай, чтоб истлело. Женщин стороной обходи, не то беду кликнешь. Станешь ты теперь хозяином этого бора. Весь опыт мой лесной, вся сила болотная — твои.

Целую неделю учил старый Лемпо молодого парня. Показывал, как следы читать, как туман руками разводить, как птицей перекликаться. А на восьмой день на утренней заре лег дед на мягкий мох, улыбнулся небу ясному и растаял, словно его и не было. Только легкий парок к верхушкам потянулся — ушел старый Лемпо на покой в самые черные, непроходимые болота.

Надел Вейкко ожерелье из волчьих зубов. Выпрямился. Посмотрел на свои руки, а ногти уже темнеют, корой подергиваются. Оглядел он свои новые владения, вдохнул полной грудью запах прелой листвы и сырой земли. И ответил лесу гулким эхом:
— Слышу. Живу.

А далеко-далеко, в родной деревне, люди долго судачили, куда сгинул Вейкко. Кто говорил — в Суоми подался, кто — в проруби утонул. А мудрые старики качали головами: если ночью прислушаться, говорят, можно услышать, как плачет на дальнем сеновале девица Айно. Да только это не ветер в щелях свистит — это новый хозяин леса гоняет незваных гостей, чтобы не тревожили его сон.