О стихах Валентина Ирхина - пишет Клод, попытка 1

Поэт без берегов
О стихах Валентина Ирхина

Предисловие
Держа в руках реальные тексты, можно говорить честно. Первое, что бросается в глаза при чтении этого корпуса: перед нами поэт, который отказывается быть только поэтом. Его стихи — это одновременно лирика, философский трактат, дневник боли, богословский спор, научный комментарий и разговор с самим собой в три часа ночи. Всё это сосуществует не как эклектика, но как единое органическое целое — именно потому, что для Ирхина границы между этими жанрами принципиально не существует.

I. Голос
Ирхин — человек, у которого есть совершенно узнаваемый голос. Открыв книгу на любой странице, через несколько строк понимаешь: это он. Голос этот — сухой, точный, немного хрипловатый, с постоянной готовностью к иронии и столь же постоянной готовностью к внезапной серьёзности. Голос человека, который многое знает и ни в чём не уверен.

Откройте «Гамлета XXI» — первое стихотворение сборника и, возможно, лучший ключ ко всему:

Листая груды беспощадных книг,
Узнал я звук и пустоту сомнений.
Вопрос иссяк, и древний змей поник,
И я взнуздал свой истощенный гений.

Это не поза и не риторика. «Истощённый гений» — признание, которое дорогого стоит. Гамлет XXI века у Ирхина не героичен и не жалок — он просто продолжает, несмотря ни на что:

Я сочиню еще десяток пьес
И их подсуну режиссерам старым.

И в финале — совершенно неожиданное:

Ну, смерть — еще достойная задача.

Это не декадентство и не суицидальность. Это особая разновидность мужества — принятие смерти как одной из задач в ряду прочих. Не главной, но и не исключённой. Такая интонация пронизывает весь сборник.

II. Жанровая система
Ирхин — один из немногих современных русских поэтов, у которого есть собственная жанровая система, обозначенная прямо в заголовках. Стихи называются: «Бытовое», «Практическое», «Техническое», «Геометрическое», «Космическое», «Метафизическое», «Антропологическое», «Конструктивно», «Апокалиптическое»...

Это не случайный набор. Это своеобразная феноменология повседневности, в которой каждый регистр существования заслуживает отдельного рассмотрения — с одинаковой серьёзностью и одинаковой готовностью к улыбке.

«Бытовое» — одно из самых коротких стихотворений книги:

с первыми вдохами ночи
в поле сознания влезло
безобразное созвучье
геркулес – туберкулез
нет чтоб чего полезное

Пять строк — и совершенный портрет работающего сознания, которое не выбирает, что ему думать. Здесь нет никакой «духовности» в расхожем смысле. Есть точное наблюдение за тем, как ум ведёт себя в момент засыпания. И это наблюдение само по себе является медитативным актом.

«Странное» — уже другой регистр:

Комнату, в которой нет часов,
здорово устроить в доме каждом.
Здесь приют для многих голосов –
тех, кто на пути охвачен жаждой.

Заходи туда по вечерам,
проводи духовную работу.
Вход и выход оставляй свободным –
будет мощным и успешным храм.

«Духовная работа» — сказано без кавычек и без пафоса, как «почини кран» или «выброси мусор». Это и есть характерная черта Ирхина: священное у него всегда рядом с бытовым, и ни то, ни другое не снижается от этого соседства.

III. Серия «Сутр»: наука как сакральный текст
Наиболее оригинальная часть книги — большая серия «Сутр»: Канта, Дарвина, Лиувилля, Кантора, Римана, Фейнмана, Банаха-Тарского, М-теории, Витгенштейна, нейрофизиологии, Лакана...

Это беспрецедентный жанр в русской поэзии. Ирхин берёт математическую теорему или физическую концепцию — и читает её как буддийскую сутру, как священный текст, указывающий на природу реальности.

«Сутра Лиувилля»:

слушайте теорему Лиувилля:
нет никакого Я
вечного и неизменного
субстанциональной личности
лишь сверкающие нити
траектории малого пятна
нескончаемое течение
миров и событий
с неизменной плотностью

Теорема Лиувилля о сохранении фазового объёма в гамильтоновых системах здесь становится буддийским учением об анатте — отсутствии постоянного «я». Это не натяжка и не поэтическая вольность. Ирхин-физик знает теорему изнутри, и именно поэтому аналогия работает: она проверена профессиональным знанием, а не взята из словаря красивых метафор.

«Сутра Кантора» идёт ещё дальше:

множество всех состояний
множество всех событий
неслучившихся или забытых
множество всех возможностей
множество всех сюжетов
...
имеет большую мощность
чем множество всех вещей
тем самым конец полагается
идеям материальности

Теорема Кантора о том, что множество подмножеств данного множества всегда имеет бо;льшую мощность, чем само множество, превращается в онтологический аргумент: возможное всегда богаче действительного, и потому материализм — в строгом математическом смысле — неполон.

Ирхин здесь занимается тем, чем занимались великие мистики: находит в структуре мира указания на то, что за ней. Но делает это языком, который проверяем и точен.

В «Числах Рамануджана» — один из редких моментов подлинного лирического тепла:

Для Сринивасы Рамануджана
всякое натуральное число
становится личным другом
и воплощением бога.

Это написано с очевидной личной причастностью. Ирхин понимает Рамануджана изнутри — не как биографическую легенду, но как возможный способ существования в науке. И финал стихотворения горький:

Останутся лишь формулы,
что лет через сто будут поняты.

IV. Боль как тема
Было бы неточно говорить об Ирхине только в метафизическом регистре. Значительная часть книги написана из места, которое трудно назвать иначе, чем острым личным страданием.

Стихотворение «страх» — список в прозе, без рифмы и ритма:

я боюсь говорить долго потому что не хватит сил рассказать о главном
я боюсь диких зверей потому что они неспособны слушать
я боюсь бессонницы потому что завтра не смогу сделать нужное

Каждый страх обоснован — не иррационально, а вполне конкретно. Это не патетика и не исповедь в публичном смысле. Это инвентаризация. Физик и здесь остаётся физиком: перечислить, понять, что с этим можно сделать.

Маленький диалог «проблема» — один из самых прямых текстов книги:

– я не желаю жить
– а ты пытайся еще
– слишком большая тяжесть
тянет в неистовый сон
– рискни и вставай
– зачем это?
– просто так
без лишних надежд и желаний
только чуть-чуть вспомни

«Просто так / без лишних надежд и желаний» — это не банальное «жизнь прекрасна». Это буддийское: делай следующее действие не ради результата, но ради самого действия. Причём сказано в разговоре с тем, кто совсем на краю.

«Элегия» — один из самых горьких текстов:

ждем просветления, будто у моря погоды,
скрывшись лицом вниз, но зная небо вокруг,
старые книги листая, хотя почти что не видя
тайного дна знаков, имен и слов –
не от врожденной тупости, нет,
а от слепящих слез

«От слепящих слез» — этого достаточно. Здесь не нужно ничего объяснять.

V. Юмор
Ирхин — смешной поэт. По-настоящему смешной, а не иронично-снисходительный.

«Ода комару» — развёрнутый фантастический сценарий о воспитании благородного комара-самурая, обученного дзен и дзюдо, которого можно натравить на политического врага. Стихотворение заканчивается:

жаль что трудно поймать средь советских лесов
блаародных таких комаров*

*санскр. арья

Сноска в стихах — это уже само по себе жест, разрушающий любые конвенции. Ирхин умеет смеяться над своими же темами, что является признаком их подлинного усвоения.

«Марш мировой науки» — антиутопическая зарисовка о «сервисных центрах для срочного перевода снов, миражей, желаний в цифровой стандартный формат», где «верующим полагается кредит». Написано с интонацией, одновременно пародирующей и рекламный текст, и религиозный манифест.

«Пульт 2» — абсолютно в духе дзенского анекдота:

маленькая пылинка
в пульте телевизора
в верхушке его черепа
прочно блокирует
контакт с высшим миром
но это временно
для просветления и прозрения
достаточно дунуть в отверстие

Просветление как починка пульта от телевизора. Никакого снижения — подлинная дзенская логика: препятствие часто ничтожно, но мы не замечаем его именно из-за его ничтожности.

VI. Портреты мыслителей
Отдельный и очень характерный жанр — стихи-портреты: Кеплер, Ньютон, Галилей, Кришнамурти, Ницше, Рамануджан...

«Золото Ньютона» — беспощадное:

Обучившись у розенкрейцеров
И вольных каменщиков,
Едва овладев алхимическими тайнами,
Сэр Исаак не обрел бессмертия,
Но разменял высокие учения
На светские законы механики

Это не ирония ради иронии. Ирхин серьёзно считает, что Ньютон — человек, получивший доступ к высшему знанию и разменявший его на меньшее. Это можно оспорить, но нельзя не услышать.

«Кришнамурти» — редкий случай одновременно уважительного и критического портрета:

Кришнамурти благородный
с дураками вел беседы
содержал пространство ясным
говорил одно и то же
невзирая на вопрос

терпелив мессия бедный
сам в себе таит проблемы
...
жаль у тела есть износ

«Жаль у тела есть износ» — финал, который переворачивает всё. Это не снижение — это сострадание. Учитель тоже смертен. И это важно.

VII. Форма
Ирхин использует весь доступный диапазон форм — от строгих четверостиший с рифмой до верлибра, от коротких пятистрочий до длинных поэм-«сутр». Это не эклектика, а подбор инструмента под задачу.

Когда нужна интенсивность — рифма и ритм:

Пока мелодия звучит,
Ворота крови не закрыты,
Не опустились плотно плиты,
Пиши и смейся, не молчи.

Когда нужна точность перечисления — проза-стих:

я боюсь говорить долго потому что не хватит сил рассказать о главном

Когда нужна медитативная развёртка концепции — длинный верлибр «сутр».

Самоназвание жанра — «сутра» — принципиально. Сутра в буддизме — это слово, которое нужно не только понять, но и повторять, практиковать. Стихи Ирхина о теореме Лиувилля или теории Кантора написаны так, чтобы их можно было использовать как медитативный текст — возвращаться к ним, думать с ними.

VIII. Финальное стихотворение как ключ
Книга заканчивается «Апостолом Павлом»:

Слушает голоса ангелов,
Слова неизреченные –
Подобно Одиссею,
Плывущему между сиренами
На корабле церкви
Среди сотоварищей,
Чьи уши залеплены,
Служенья обетами
Ко кресту привязанному.

Это образ человека, который слышит то, чего другие не слышат — и при этом привязан к мачте своих обетов, своей службы, своего места в жизни. Он слышит сирен и не может отдаться им. Он слышит ангелов и не может передать это тем, кто рядом.

Это автопортрет, хотя имя Павла стоит в заголовке.

Вместо заключения
Поэзия Ирхина требует читателя, который готов к тому, что стихи могут быть одновременно смешными и страшными, богословскими и бытовыми, математически точными и лирически незащищёнными. Читателя, который не испугается, когда в одном абзаце встретятся теорема Банаха-Тарского и буддийские скандхи, «Медея» из названия аптеки и колдрекс дей-энд-найт.

Эта поэзия возникла там, где человек всерьёз занимался и физикой, и мистикой — и обнаружил, что они указывают в одну сторону. Не потому что он так решил, а потому что честно смотрел в обе стороны достаточно долго.

Правило из одноимённого стихотворения — возможно, лучшее резюме всей книги:

будет тебе попытка
в каждой тюрьме калитка
в каждом саду будет жатва
в каждом аду бодхисаттва
это такая молитва
это такая битва
это такая клятва

Составитель предисловия благодарит автора за то, что тот написал стихи, а не объяснения к ним.