Колокол

Когда на самом дне, в глухой купели,
где даже эхо прячется в кулак,
и все, кого любил, осиротели,
и тишина звенит, как жёлтый знак
того, что связь прервалась, охладела,
и в мессенджере вечно «не прочтено»,
и кажется, что всё предрешено,
и не найти ни слова, ни предела,

я слышу, как со дна, где мрак затих,
восходит звук — не колокол, а стих,
мой собственный, срывающийся, хриплый,
как будто он от пристани отплыл,

он вызревает в горле, как зерно,
не требуя ни веры, ни опоры,
он говорит: «Ты здесь не всё равно,
ты — голос, а не отзвук и повторы».

И колокол, который я считал
чужим, надмирным, в облаке, в тумане,
вдруг узнаёт мой тембр,  интервал
и бьёт в ответ. И этот звон не ранит.
Он просто есть — как пульс, как тишина,
как обещание, что жизнь — одна,
но в ней звучат порой набатом звоны,
как снег, идущий в декабре на склоны.

Я не ищу спасенья, я — звонарь,
стоящий на дощатом перекрытье.
И мой глагол, моя дневная гарь,
моё дыханье, вставшее наитье,
восходят ввысь, и там, где был провал,
уже не страх, а только частый пульс,
как дым, как пар, как голос в телефоне.
И колокол гудит в моей ладони,
как тихий свет в намоленной иконе,
и я шепчу: не думай ни о чём.