Гражданское

Мне кричат: «Успокойся, вернись, остынь, замолчи же!»
Наливают мне чаю с ромашкой…
А они ведь не знают:
Моё горе пахнет ромашкой.

Я могу её даже понюхать —
Василёк замечаю украдкой.
И не знаю, что хуже для жизни —
До сих пор для меня загадка.

Этот запах — отчётливо травный.
Я не брошу ни камень, ни землю в могилу.
От злости ночью на речке скальп кочке сняла —
И сейчас неловко и стыдно.
Как она там одна?
Неужели тоже теперь — могила?

Лучше было бы клён —
Знаешь, тот, огромный и чёрный,
Что небо заслоняет и всё в округе.
Жаль, что даже треть его, векового,
Не поместится в нашу могилу.

Не дают мне нормально понюхать:
«Ну же, живей! Живи! Ну чего ты опять застыла?»
Мы и так отстали от плана —
Только ради тебя и рыли могилу.

Я могу его даже потрогать,
А потом — на волнах, на лодке,
Сидя слушать лягушек в ночи,
Собирая крупинками фразы и взгляды.
Вон кувшинки плавают, как поплавки.
Неужели в мире одном всё возможно так сразу?

А потом поеду на море — может, буду когда;то весёлой.
Василёк?

Там лежит твоё тело. В нём пуля.
Я его всё отчётливей помню.
Ты не пискнул даже от боли,
Не просил о спасении. Не дождался подмоги.
Тон и запах дыхания всё ещё слышу.
Я с тобой легла бы в могилу,
И пускай закопают нас даже.

Зарываюсь в дела с головой.
Вот — секунда, и вижу:
Я же знаю, что дальше — и время застыло.
Вот он, запах предательски приторно-сладкий.
Я опять стою над могилой.

А небо мое теперь заслоняется клёном —
Тёмным, древним, почти бесконечным.
Мне его никогда не увидеть иначе…

Под крики людей пробираюсь к огромному полю,
Где до самого края земли, до черты горизонта —
Сплошь ромашки и васильки.

И никто не сознаётся даже.
Я бросаю ромашку сквозь сжатые пальцы в могилу.
И иду теперь, озираясь сильнее,
Потому что знаю — свои же.

Я теперь смотрю в океан —
он бездонный, но мой и бескрайний.
В нём — душа василька, отдающая миру свою синеву.
Посижу на мысу.
И налью себе чаю. С ромашкой.