На кухне мать не выключает света

Июль глядит в окно зрачком сирены,
и календарь обуглен до краёв.
На картах штабных — стрелы и антенны,
а на земле — ни вдов, ни матерей, ни снов.
Там молодой солдат лежит у речки,
где камыши качаются в дыму.
В кармане — фотография, колечко
и адрес дома, нужный лишь ему.
Ему бы жить, ругаться, бриться тупо,
ловить такси, откладывать на юг.
Но смерть приходит буднично и грубо,
не различая званий и заслуг.
И мать не спит. На кухне стынет ужин.
Часы скребут по стенке, как сверчок.
Ей говорят: «Он Родине был нужен», —
а ей был нужен сын. Не некролог.
Ему бы спорить, праздновать, влюбляться,
копить на дом, растить у дома клён,
будильник ненавидеть, просыпаться,
но он войной от жизни отделён.
Лежит жетон. Молчит сырая глина.
В траве застыл дрожащий текст.
Он был не цифрой — он родился сыном,
он был единственным из всех существ.
На кухне мать не выключает света,
как будто свет укажет путь домой.
Но вместо сына ей несут портреты
и речь, прошитую казённою тесьмой.
Ей говорят: «Он стал частицей славы».
Ей говорят: «Он выполнил приказ».
Но сын не для отчётности державы
рождён был ею в предрассветный час.
Не для того она учила буквам,
лечила кашель, штопала рукав,
чтоб смерть пришла торжественным продуктом
людей, не отвечающих за нрав.
У смерти нет ни гимна, ни мундира,
она всегда — зиянье на столе.
И мать не хочет слышать славу мира,
когда её ребёнок спит в земле.
Страна гудит, как трансформатор старый.
В ней каждый звук проверен и учтён.
А правда, не прошедшая радары,
летит по кухням шёпотом времён.
На заправках — очередь до рассвета,
табло пусты, как совесть торгаша.
В стране, способной выкачивать недра,
народ толкает «Ладу», чуть дыша.
Не путайте Россию с кабинетом,
с мигалкой, с караулом у дверей,
с иконой, обратившей лик к портретам,
с отчётом о довольствии людей.
Россия — это слесарь у турбины,
учитель, машинист и почтальон;
старик, несущий письма для любимой,
и мальчик, ждущий мира у окон.
Россия — не начальственное кресло,
не пропуск, не печать, не герб суда.
Она — народ. И если людям тесно,
то никакая власть не навсегда.
А ведь Россия встанет — не погонами,
не грохотом парадов и ракет,
а голосами, лицами, ладонями,
которым лгать уже причины нет.
Она поднимет головы усталые,
сотрёт с лица казённую печать.
И площади, вчера ещё безгласные,
научатся вопросы задавать.
«Зачем вдове — медаль, а детям — справка?
Зачем живых меняют на гранит?
И почему любая переправка
чужих богатств надёжнее границ?»
Нет, революция придёт не в каске,
не с запахом пожарищ и свинца.
Не надо новой крови ради власти —
кровь никогда не лечит мертвеца.
Когда над человеком ставят камеру,
когда за слово требуют отчёт,
сама эпоха выдыхает: «Хватит», —
и это слово медленно растёт.
Она начнётся в классе и больнице,
в цеху, в селе, у кассы, у станка,
когда привыкший к шёпоту решится
не прятать взгляд, не опускать виска.
Она войдёт не армией — доверьем,
не выстрелом — свободой говорить.
И распахнёт заколоченные двери,
чтоб никого за мнение не бить.
И будет суд — не месть, а возвращенье
закона в дом, где правил произвол.
И будет власть не вечным исключеньем,
а службой тех, кого народ привёл.
Пусть скажут нам: «Нельзя. Не ваше дело.
Не время. Потерпите. Тяжкий год».
Но время — наше. Время переспело.
И терпелив не значит безголос.
Ещё бегут по чёрным строчкам сводки,
и матерям не объяснит экран,
зачем судьбу, короткую и хрупкую,
разменивал безжалостный капкан.
Но день придёт. И траурные даты
не станут поводом для громких фраз.
И возвратятся уцелевшие солдаты
туда, где любят — не за чин, приказ.
А те, кто путал Родину и должность,
народ и фон, величие и страх,
поймут внезапно страшную возможность:
Россия — не у них. Она — в сердцах.
Она — в руке, поддерживающей слабых,
в письме, дошедшем через сотни бед;
в могилах безымянных и солдатских,
в живых, которым нужен мир и свет.
А ведь Россия встанет. Не над всеми —
над собственною робостью и тьмой.
И разорвёт затянутые схемы,
и перестанет числиться немой.
Она поднимет лица, а не знамя,
поскольку флаг без лиц — всего лишь ткань.
И человек, распоряжаясь днями,
сам проведёт дозволенного грань.
И если вновь потребуют молчанья,
народ ответит эхом площадей.
Не яростью — достоинством и знаньем.
Не гибелью — спасением людей.
И над страной, измученной войною,
взойдёт рассвет — не лозунг, а рассвет.
И назовётся Родиной живою
не власть, а люди. И другого — нет.