Всё о любви. По мотивам строк Жан Поля

    Любовь не имеет ничего общего с обладанием.
Её высшее проявление — предоставлять свободу
и при этом радовать мир новым живым созданием!
    Нет никакой любви, кроме той, что создаёт саму себя;
нет никакой "возможной" любви, кроме той,
которая в любви проявляется для любимой и для самого себя.
    В любви мы не хотим от другого ни детерминизма* страстной одержимости,
ни недосягаемой свободы:
мы хотим свободы, которая сама выбирает нас в чарах  дивной  природы.
//*Всё в природе и обществе подчинено законам, где одно событие порождает другое.//
   Право на любовь мы завоюем кровью,
но любовь должна быть при этом – истинной любовью!
   Знаю, что больше никто и ничто не сможет внушить мне страсть.
Понимаешь, начать кого-нибудь любить – это целое дело,
когда отдаёшь любви всю чувства и над собою власть.
Нужна энергия, любопытство, ослеплённость… и не боишься нигде упасть!
Вначале бывает даже такая минута, когда нужно перепрыгнуть пропасть:
стоит задуматься, и этого уже не сделаешь.
Я знаю, что больше никогда не прыгну, но задумаюсь.
С любовью ничего иного не сделаешь.
С настоящей  любовью нельзя пропасть!
       Они будут спать вместе. Они это знают.
Каждый из них знает, что другой это знает.
Но поскольку они молоды, целомудренны и благопристойны,
поскольку каждый из них хочет сохранить самоуважение и уважение партнёра достойно,
поскольку любовь – это нечто великое и поэтическое и её нельзя спугнуть,
они несколько раз в неделю ходят на танцы и в рестораны слегка «кутнуть» -
выделывать на глазах у публики
свои маленькие ритуальные, механические па – чуть-чуть…
К тому же надо как-то убивать время.  - Они же молоды!
И им ещё лет на тридцать этого хватит, к тому же они хорошо сложены.
Вот они и не торопят события, они оттягивают их, и они правы в своей любви.
После того как они переспят друг с другом, им придётся найти что-нибудь другое,
чтобы замаскировать чудовищную бессмыслицу своего существования без любви.
    Надо, чтобы в человеке любили всё — и пищевод, и печень, и кишечник,
и всё остальное, для чего человек ради настоящей любви возник!
       Он не раз и не два заявлял о своём желании жениться — на ком угодно,
только не на ней,   чтобы его внутреннему голосу до и после  свадьбы
было жить вольготно!
         Возможно ли вообще думать о ком-нибудь в прошедшем времени?
Пока мы любим друг друга,
мы не позволяем даже самому ничтожному из наших мгновений,
самой пустяковой из наших горестей
отделиться от нас и остаться в минувшем,
но  быть в прошлом – всё равно, что быть в тех же гостях без гостей.
Запахи, звуки, оттенки каждого дня, даже мысли, не высказанные вслух, —
мы всё удерживали при себе, и всё оставалось живым – прошлым как бы настоящим;
мы продолжали наслаждаться и мучиться всем этим в настоящем.
Никаких воспоминаний: беспощадная, палящая, сжигающая любовь —
ни тени, ни уголка, где укрыться, куда отступить? – В любовь?
Нет, не в прошлое, а в мечты о будущем - вновь и вновь!
    «Ну разве не красивая пара?»
Они не уроды.
Они молчат, они счастливы, что они вдвоём,
счастливы, что их видят вдвоём.
Бывало, и мы с Анни, входя в какой-нибудь ресторан на Пиккадилли,
чувствовали, что на нас устремлены растроганные взгляды. Что нас сопроводили.
Анни это злило, но я, сказать правду, слегка этим гордился.
И главное - удивился.
Я никогда не был таким прилизанным и опрятным, как этот молодой человек,
которому это очень идёт.
Однако и уродлив был не настолько, чтобы это трогало рассматривающий нас народ.
Просто мы были молоды –
а сейчас я в том возрасте, когда умиляет чужая молодость.
Но я не умиляюсь. У женщины ласковые тёмные глаза.
У молодого человека кожа оранжевого оттенка, слегка шероховатая,
и очаровательный маленький волевой подбородок и странные глаза.
Они меня чем-то трогают, это правда,
но в то же время они мне чем-то противны – его глаза.
 Пара так далека от меня, они расслабились в тепле,
 они лелеют общую мечту, такую сладкую, такую хилую в их душе.
Им хорошо, они доверчиво смотрят на эти жёлтые стены, на людей,
им нравится мир какой он есть, именно такой, какой есть,
и каждый из них пока черпает смысл своей жизни в жизни другого без всяких людей.
Скоро у них будет одна жизнь на двоих, медленная, тепловатая жизнь,
лишённая всякого смысла – но они этого не заметят, как не замечают сейчас людей.
    — На мой взгляд, — говорю я Самоучке, — людей так же невозможно ненавидеть,
как невозможно их любить.
Это возможно только чувством увидеть, а глаза у чувств есть?
Разве можно чувством ненависть или любовь видеть?
Видимо, на ненависть можно нс мотреть, а любовь  можно и нужно видеть!
    Любовные шашни куда лучше иметь в прошлом, чем в настоящем, —
на расстоянии можно судить, сравнить, обдумать – как с ними поступать в будущем.
   Раскали свою любовь добела.   Вонзи мне её в сердце.
Пусть оно зашипит, задымится.
Если ты любишь, то должна любовью своей меня мучить стремиться.
    Любящий требует клятвы и раздражается от неё.
 Он хочет быть любимым свободой и требует, чтобы эта свобода как свобода
не была бы больше свободной - ни мгновенья, никогда.
А любовь тогда чувствовать когда?
     — Я бы отдала душу,
чтобы ожить на мгновение и потанцевать с вами удалось.
— Душу?
— Это всё, что нам осталось.
______________
Жан-Поль Сартр - Жан-Поль Шарль Эмар Сартр (, Париж, Франция — 15 апреля 1980, Париж, Франция) — французский философ-экзистенциалист, представитель атеистического экзистенциализма, писатель, драматург и эссеист, социалист. В 1943 году Сартр опубликовал философское исследование «Бытие и ничто» и написал и поставил антифашистскую пьесу «Мухи». Лауреат Нобелевской премии по литературе 1964 года, от которой отказался.

   Любовь не имеет ничего общего с обладанием.
Её высшее проявление — предоставлять свободу,
но радовать мир новым живым созданием!.
    Нет никакой любви, кроме той, что создаёт саму себя;
нет никакой "возможной" любви, кроме той,
которая в любви проявляется для любимой и для себя.
    В любви мы не хотим от другого ни детерминизма страстной одержимости, ни недосягаемой свободы: мы хотим свободы, которая сама выбирает нас.
   Право на любовь мы завоюем кровью.
    Знаю, что больше никто и ничто не сможет внушить мне страсть. Понимаешь, начать кого-нибудь любить – это целое дело. Нужна энергия, любопытство, ослепленность… Вначале бывает даже такая минута, когда нужно перепрыгнуть пропасть: стоит задуматься, и этого уже не сделаешь. Я знаю, что больше никогда не прыгну.
    Любовь не имеет ничего общего с обладанием. Её высшее проявление — предоставлять свободу.
    Они будут спать вместе. Они это знают. Каждый из них знает, что другой это знает. Но поскольку они молоды, целомудренны и благопристойны, поскольку каждый из них хочет сохранить самоуважение и уважение партнера, поскольку любовь – это нечто великое и поэтическое и ее нельзя спугнуть, они несколько раз в неделю ходят на танцы и в рестораны выделывать на глазах у публики свои маленькие ритуальные, механические па… К тому же надо как-то убивать время. Они молоды, хорошо сложены, им еще лет на тридцать этого хватит. Вот они и не торопят события, они оттягивают их, и они правы. После того как они переспят друг с другом, им придется найти что-нибудь другое, чтобы замаскировать чудовищную бессмыслицу своего существования.
    Надо, чтобы в человеке любили всё — и пищевод, и печень, и кишечник.
    Он не раз и не два заявлял о своём желании жениться — на ком угодно, только не на ней.
     Возможно ли вообще думать о ком-нибудь в прошедшем времени? Пока мы любим друг друга, мы не позволяем даже самому ничтожному из наших мгновений, самой пустяковой из наших горестей отделиться от нас и остаться в минувшем. Запахи, звуки, оттенки каждого дня, даже мысли, не высказанные вслух, — мы всё удерживали при себе, и всё оставалось живым; мы продолжали наслаждаться и мучиться всем этим в настоящем. Никаких воспоминаний: беспощадная, палящая любовь — ни тени, ни уголка, где укрыться, куда отступить.
    «Ну разве не красивая пара?»
Они не уроды. Они молчат, они счастливы, что они вдвоем, счастливы, что их видят вдвоем. Бывало, и мы с Анни, входя в какой-нибудь ресторан на Пиккадилли, чувствовали, что на нас устремлены растроганные взгляды. Анни это злило, но я, сказать правду, слегка этим гордился. И главное, удивлялся. Я никогда не был таким прилизанным и опрятным, как этот молодой человек, которому это очень идет. Однако и уродлив был не настолько, чтобы это трогало. Просто мы были молоды – а сейчас я в том возрасте, когда умиляет чужая молодость. Но я не умиляюсь. У женщины ласковые темные глаза. У молодого человека кожа оранжевого оттенка, слегка шероховатая, и очаровательный маленький волевой подбородок. Они меня трогают, это правда, но в то же время они мне чем-то противны. Они так далеки от меня, они расслабились в тепле, они лелеют в душе общую мечту, такую сладкую, такую хилую. Им хорошо, они доверчиво смотрят на эти желтые стены, на людей, им нравится мир какой он есть, именно такой, какой есть, и каждый из них пока черпает смысл своей жизни в жизни другого. Скоро у них будет одна жизнь на двоих, медленная, тепловатая жизнь, лишенная всякого смысла – но они этого не заметят.
    — На мой взгляд, — говорю я Самоучке, — людей так же невозможно ненавидеть, как невозможно их любить.
    Любовные шашни куда лучше иметь в прошлом, чем в настоящем, — на расстоянии можно судить, сравнить, обдумать.
   Раскали свою любовь добела. Вонзи мне ее в сердце. Пусть оно зашипит, задымится. Если ты любишь, то должна меня мучить.
    Любящий требует клятвы и раздражается от нее. Он хочет быть любимым свободой и требует, чтобы эта свобода как свобода не была бы больше свободной.
— Я бы отдала душу, чтобы ожить на мгновение и потанцевать с вами.
— Душу?
— Это все, что нам осталось.