Клубника на обратной дороге

Нас пятеро. Деревня. Лето. Жара спадает лишь к вечеру.
Бабушка нас отправила в лес: «Чтоб без вас отдохнула я».
Дед чинит грабли в сарае, машет рукой из-под козырька,
Мы убегаем гурьбой за околицу — пятеро, вся семья.

Брат кепку набок, сестры смеются и машут мне через плечо,
Я замыкаю, в руке три банки из-под сметаны и веник трав.
Тропа ныряет в овраг, где холодно даже в самое пекло,
И вот он — малинник, густой и колючий, как старый нрав.

Земляника прячется в листьях, янтарные капли на землю просятся,
Черника синеет на пальцах, мы лижем их и хохочем в ответ.
Мы не просто дети — мы индейцы, за нами погоня и осень,
А брат находит огромную ягоду и прячет в кулак: «Мой секрет».

Мы на него бросаемся втро;ем, сестры визжат, как птенцы,
Я падаю в куст, теряю сандалию и тут же нахожу клад.
А младшая ревёт в стороне: «Вы плохие, вы не молодцы!»
Средняя ей отвечает: «Зато у нас ягоды — целый парад».

Я люблю этот час, когда солнце уже не печёт, а ласкает,
Когда мы вылезаем из чащи и валимся в мягкий мох.
Кажется, лето навечно. Оно никуда не убегает.
Но что-то внутри подсказывает: это ненадолго. Ох.

Вечером мы у моста, где рябина качает красной серьгой,
На старом пне загадаем желание — лишь бы не уезжать.
Сестра говорит тихо-тихо: «Жалко, что мы только гости порой.
Как хорошо бы всегда здесь быть, а не раз в год приезжать».

А сейчас — раз в год. Или даже реже. Билеты, вокзал, чемоданы.
Бабушка стала совсем седой, не выходит встречать к перрону.
Дед чинит забор, но всё медленней, руки уже не те, раны
Времени тянутся. В доме тишина, словно выключили пластинку и тону.

Помню, как ели из одного ведра, спорили: кто больше съел?
Все знали, что я, но никто не сдавался, кричали: «Врёшь!»
Как брат в крапиву упал по колено, орал и на нас глядел,
А я потом три дня вытаскивала колючки — ругались, но всё же дружны — вот молодёжь.

Младшая села средь поля и плачет: «Я больше шагу не сделаю!»
Средняя фыркнула: «Слабаки!» — и сама через шаг упала.
Мы хохотали до колик, потом возвращались гордые, смелые,
И бабушка ждала с пирогами, ворчала, но нас целовала устало.

Теперь я в городе. Листаю фотографии в маленьком телефоне.
Память звенит, как струна, если тихо коснуться рукой.
Нас пятеро было. Теперь мы редко бываем в этом районе,
У каждого поезд свой, дом и забота, и лето чужое порой.

Но я помню запах. Земляника с дымком, чай из бабушкиных ладоней.
Как бежали к реке босиком через чужой огород, под дождь и гром.
Как кружились в хороводе, и не было в мире роднее и попросту ближе,
Чем эти пятеро, что теперь разлетелись, как птицы, но каждый в своём.

Не плакали. Правда. Глотали и дождь, и ягоду, и эту свободу.
А в поезде, когда деревня уползала в ночь за стеклом,
Мы обнимались молча. Слова кончались. Оставалась порода.
И каждый знал: мы вернёмся. Но вышло не так. И больно потом.

Теперь я ем клубнику — и сразу же вижу: крыльцо и бабушкин голос:
«Пятеро! За стол! Остывает!» — и дедов молоток вдалеке.
Я закрываю глаза, и на миг всё становится явью и колос
Пшеницы в том поле, где мы ещё есть и где счастье по руке.

#vltzn