Комплиментор

Бинго-Бонго ввалился в галерею, будто не в храм искусства, а в булочную: шумно, весело, без церемоний. Охранник хотел было шикнуть, но Бинго-Бонго ему подмигнул — и охранник сразу передумал.

По залу ходили люди в костюмах, смотрели на картины и важно кивали: мол, понимаем, да, тут глубокий смысл. А Бинго-Бонго шёл и чесал затылок.

— Ну и дела, — буркнул он, уставившись на здоровенную инсталляцию из проволоки и банок. — Это что, мусор или искусство?

Куратор подскочил, вспотел:

— Это высказывание о потреблении! Манифест эпохи!

— Ага, — кивнул Бинго-Бонго. — А я бы из этого велосипед собрал.

Он не стоял смирно, не смотрел издалека — ему надо было потрогать. Тут повернёт, там подёргает. У одной скульптуры рука болталась, он её поправил:

— Так лучше. А то криво.

Подошёл к натюрморту — на нём яблоки, виноград, кувшин. И вдруг взял и откусил от нарисованного яблока. Ну, не по-настоящему, конечно, просто рот открыл, будто кусает, и сделал вид, что жуёт.

— М-м… кисловато. Надо было грушу рисовать.

Посетители замерли. Кто-то хотел возмутиться, но потом засмеялся. И смех пошёл по залу, как волна.

Рядом стояла белая стена, а на ней — одна-единственная точка. Чёрная. Куратор шептал:

— Минимализм. Концентрация смысла.

Бинго-Бонго посмотрел, почесал нос и прилепил рядом свою пуговицу — с пиджака оторвал.

— Теперь две точки. Симметрия.

Куратор чуть в обморок не упал:

— Вы что наделали?! Это же концепция!

— А теперь — баланс, — спокойно сказал Бинго-Бонго и подмигнул.

Потом он увидел маленькую картину — простой домик у реки. Без выкрутасов. Остановился, улыбнулся:

— Вот это мне нравится. Тут всё понятно.

И пошёл к выходу, насвистывая какой-то мотив. У дверей обернулся, махнул рукой:

— Если что, я ещё зайду. Может, чего подкручу.

Дверь хлопнула, а в галерее стало как-то не так напряжённо. Будто  воздух посвежел.

Бинго-Бонго протопал по галерее, шмыгнул носом и вдруг замер перед натюрмортом.

— О, паштетик! — воскликнул он, тыча пальцем в банку на картине. — Выглядит как тот, что тётя Клара делала: с чесноком и щепоткой безумия.

И тут он сделал вид, что хватает эту банку прямо с холста, открывает, намазывает на воображаемый хлеб и жуёт с таким удовольствием, что даже щёки надул.

— М-м-м… вот это я понимаю, искусство! Съедобное!

Посетители вытаращились. Куратор схватился за голову:

— Это же живопись! Там нет еды!

— А у меня есть аппетит! — не сдавался Бинго-Бонго. — И он говорит, что паштетик тут был.

Он ещё пару раз «откусил» от картины, потом облизнулся и пошёл дальше. И тут — стоп. Перед ним «Мона Лиза». Та самая. Спокойная, загадочная, будто знает все секреты мира и никому их не расскажет.

Бинго-Бонго наклонил голову влево. Потом вправо. Потом ещё раз влево — будто пытался поймать её улыбку под другим углом.

— Ну ты даёшь, сестрёнка, — пробормотал он. — Сидишь тут, смотришь, а у меня от твоего спокойствия уже голова кругом. Да ещё и паштетик этот…

И вдруг он схватился за живот, закатил глаза и театрально застонал:

— Ой-ой-ой… Что-то мне нехорошо…

Куратор побледнел:

— Только не здесь! Только не рядом с шедевром!

Но Бинго-Бонго уже размахивал руками, кружился на месте, а потом… наклонился прямо к «Моне Лизе» и сделал вид, что его тошнит — прямо на нижний край картины.

— Фух… — выдохнул он, вытирая воображаемую испарину. — Стало легче.

В зале повисла тишина. Потом кто-то хихикнул. Потом ещё кто-то. И вот уже половина зала смеётся, потому что это было так нелепо, так по-челентановски — без злого умысла, просто жизнь ворвалась в музей и устроила переполох.

Куратор чуть не плакал:

— Вы… вы чуть не испортили величайшее произведение искусства!

— Да ладно тебе, — махнул рукой Бинго-Бонго. — Я же понарошку. Зато теперь у неё выражение лица интереснее. Раньше загадочная была, а теперь будто думает: «И что это сейчас было?»

Он подмигнул «Моне Лизе», будто они теперь сообщники, и бодро зашагал к выходу.

— Если что, я завтра с бутербродом приду! — крикнул он уже от дверей. — С нормальным, не нарисованным!

Дверь хлопнула. А «Мона Лиза» всё так же смотрела вперёд — но теперь её улыбка казалась чуть более понимающей.

Бинго-Бонго протопал дальше, по пути ещё раз подмигнул охраннику — тот уже и не пытался хмуриться, только головой качал. И вдруг остановился как вкопанный.

— Ого! — воскликнул он, тыча пальцем в небольшую бронзовую репродукцию «Писающего мальчика». — Да мы с ним коллеги!

Куратор, который уже шёл за ним по пятам, тихо застонал:

— Пожалуйста, не трогайте экспонат. И вообще… не надо никаких ассоциаций.

Но Бинго-Бонго его будто и не слышал. Он встал рядом с фигуркой, принял такую же позу — ну, самую приличную версию, просто чуть наклонился вперёд и сделал вид, что… ну, в общем, подыграл статуе.

Посетители замерли. Кто-то прикрыл рот рукой, чтобы не расхохотаться, кто-то достал телефон, но тут же спрятал — вдруг нельзя.

Бинго-Бонго постоял так пару секунд, потом выпрямился, отряхнул рукав и довольно кивнул:

— Вот. Теперь нас двое. Симметрия.

Куратор схватился за сердце:

— Это культурное наследие! Это символ Брюсселя!

— А я — символ хорошего настроения! — невозмутимо ответил Бинго-Бонго. — И вообще, чего ты переживаешь? Я же воздух. Никакой порчи имущества.

Он ещё раз одобрительно глянул на мальчика, будто похвалил напарника, и пошёл дальше, насвистывая какой-то бодрый мотив. По дороге он ещё успел ткнуть пальцем в одну инсталляцию и сказать:

— Тут надо лампочку поменять, тускло.

И исчез за поворотом, оставив куратора стоять посреди зала, смотреть на «Писающего мальчика» и думать: «А ведь теперь и правда кажется, что их двое…»

Бинго-Бонго постоял, полюбовался на «Писающего мальчика», потом огляделся по сторонам и вдруг нахмурился:

— А где девочка? — буркнул он. — Нечестно. Он тут один старается, а ей даже места не нашли.

Куратор уже и не пытался спорить — только руками развёл:

— Это же символ Брюсселя, тут только мальчик…

— Ну вот и зря! — не унимался Бинго-Бонго. — Символу скучно одному. Надо напарницу.

Он пошарил глазами по залу, схватил с ближайшей инсталляции какой-то яркий лоскуток ткани, быстренько свернул из него что-то вроде юбочки и пристроил рядом с фигуркой.

— Вот! Теперь комплект. «Мальчик и… ну, почти девочка», — довольно кивнул он.

Посетители не выдержали и рассмеялись. Даже строгий охранник у двери хмыкнул в кулак.

Куратор только вздохнул:

— Вы… вы сейчас из арт-объекта сделали кукольный театр.

— Зато веселее! — подмигнул БингоБонго, поправил свою импровизированную «девочку» и бодро зашагал дальше. — Если найду ещё какую штуку — принесу. Пусть дружат!

И исчез за следующим поворотом, а «Писающий мальчик» будто и правда стал выглядеть не таким одиноким.

Бинго-Бонго протопал дальше, свернул за угол — и замер. Перед ним тянулся целый зал, забитый сюрреализмом: часы стекали со стола, будто были из воска, в небе висели рыбы, а из шкафа вылезало что-то с глазами и без ног.

— Ух… — протянул Бинго-Бонго, почесав затылок. — Тут даже мой внутренний хаос говорит: «Спокойно, не надо так».

Куратор, уже привыкший следовать за ним по пятам, только вздохнул:

— Это Дали, Магритт, Эрнст… Это про подсознание, про сны…

— Ага, — кивнул Бинго-Бонго. — А у меня от этого «подсознания» живот крутит.

Он шагнул ближе к одной картине — там часы свисали с ветки, как варёные макароны. Бинго-Бонго наклонил голову, потом ещё раз, потом покрутил пальцем у виска:

— Не, я так не могу. У меня от этих картин аппетит пропал, а потом вернулся и устроил бунт.

И тут он схватился за живот, закатил глаза и театрально застонал:

— Ой-ой-ой…

Куратор побледнел:

— Только не здесь! Только не на сюрреализм!

Но Бинго-Бонго уже развернулся к полотну, прикрыл глаза, помотал головой — и сделал вид, что его тошнит… прямо на стекающие часы.

— Фух, — выдохнул он, вытирая воображаемую испарину. — Стало легче.

В зале повисла тишина. Потом кто-то хихикнул. Потом ещё кто;то. А потом даже строгий охранник у двери фыркнул в кулак.

Куратор смотрел на картину, будто пытался поверить, что этого не было:

— Вы… вы только что… испортили восприятие сюрреализма!

— Да ладно тебе, — махнул рукой Бинго-Бонго. — Теперь это новый слой смысла. Называется: «Реакция обычного человека на современное искусство».

Он подмигнул картине, будто они теперь заодно, и бодро зашагал дальше:

— Если тут где-то кофе есть — я готов продолжать экскурсию. Но без рыб в небе, ладно?

И исчез за следующим поворотом, а стекающие часы будто и правда стали выглядеть чуть более… жизненными.


Бинго-Бонго протопал по залу, по пути подмигнул охраннику, дёрнул за верёвочку како-то «интерактивной штуки» (та противно звякнула), а потом ворвался в зал современного искусства.

— Ага! — воскликнул он, раскинув руки. — Вот ты какая, значит… «Современное искусство»! А я-то всё гадал, как тебя зовут!

Куратор, который уже даже не бегал, а просто тихо плелся следом, обречённо вздохнул:

— Её не зовут. Это не имя. Это направление.

— Ну, раз направление, значит, надо поприветствовать как полагается, — заявил Бинго;Бонго и уставился на ближайшую инсталляцию: куча железных прутьев, подвешенных на нитках, и табличка с умным словом, которое он читать не стал.

Он обошёл её кругом, наклонился, потыкал пальцем, потом принюхался:

— Пахнет… как в гараже у дяди Пети. Но вид серьёзный.

И тут он схватился за живот, закатил глаза и застонал:

— Ой-ой-ой… От этой серьёзности у меня желудок бунтует!

Куратор побледнел:

— Только не здесь! Только не на «Поток диссонанса»!

Но Бинго-Бонго уже развернулся к железякам, прикрыл глаза, помотал головой — и театрально сделал вид, что его тошнит… прямо на эту самую инсталляцию.

— Фух, — выдохнул он, вытирая воображаемую испарину. — Теперь полегчало.

В зале повисла тишина. Потом кто-то хихикнул. Потом ещё кто;то. А потом даже строгий охранник у двери фыркнул и пробормотал:

— Зато честно.

Куратор смотрел на «Поток диссонанса», будто надеялся, что тот сам себя почистит:

— Вы… вы только что добавили к работе новый перформативный слой.

Бинго-Бонго замер перед огромным портретом — ярким, блестящим, будто его посыпали конфетти. Под картиной табличка: «Энди Уорхол. Автопортрет».

Бинго-Бонго прищурился, обошёл её кругом, почесал подбородок и вдруг выдал:

— Да это ж петух в стразах! Только без крыльев.

Куратор аж подпрыгнул:

— Это культовая фигура поп-арта! Легенда!

— Ну, легенда так легенда, — невозмутимо кивнул Бинго-Бонго. — Только вид у него такой, будто он сам себе на голову блёсток насыпал и говорит: «Я — искусство!»

Он наклонился поближе, будто хотел рассмотреть, настоящие ли это стразы, потом хмыкнул:

— Ладно, красавчик, не обижайся. Ты яркий. Как новогодняя гирлянда в июле.

И, не дожидаясь очередного стона куратора, пошёл дальше, бодро насвистывая. По дороге ещё успел подмигнуть охраннику и бросить через плечо:

— Если тут где-то Дали прячется — скажи, я ему про часы скажу. Что висеть надо ровно, а не как попало!

— А это что за склянка? — Бинго-Бонго схватил с какой-то инсталляции стеклянный пузырёк, потряс, посмотрел на свет и, не дожидаясь ответа, махнул, будто рюмку, и сделал вид, что выпил.

— Ух! — он дёрнулся, вытаращил глаза, потом резко втянул воздух и затряс головой, будто пытался стряхнуть с себя всю эту галерею разом. — Ну и яд! Как будто неделю кофе не пил, а тут сразу три литра влили!

Куратор схватился за сердце:

— Это не яд! Это… это концептуальная ёмкость!


Бинго-Бонго встряхнул головой, будто прогонял наваждение, и снова уставился на склянку.

— Да это ж петровская рюмка! — воскликнул он. — Сам Пётр тут свою слезу обронил. Вот она, горькая правда эпохи!

Куратор уже даже не кричал — просто тихо стонал:

— Это арт-объект. Концептуальная ёмкость. В ней ничего нет.

— А слеза — она и невидимая бывает, — серьёзно кивнул Бинго-Бонго и снова сделал вид, что опрокинул рюмку. Потом скривился так, будто во рту разом оказалось всё самое неприятное на свете: лимон, горчица и обида на весь мир.

— Ух… — прохрипел он, вытирая воображаемые слёзы. — Кислая! Горькая! Прямо как жизнь без бутерброда.

Он поставил рюмку на место, но так, чтобы она чуть-чуть наклонилась — будто и правда из неё ещё одна слезинка могла скатиться.

— Пусть стоит косо, — буркнул он. — Так честнее.

И, не дожидаясь очередного вздоха куратора, бодрым шагом направился к следующей картине, на ходу бормоча:

— Теперь бы чаю. Горячего. Без концепций.

А куратор остался стоять, смотреть на эту самую рюмку и думать: «А ведь и правда теперь кажется, что в ней что-то есть…»

Бинго-Бонго протопал мимо очередной картины, потом вдруг резко тормознул, будто в стену врезался.

— О! — воскликнул он, тыча пальцем в натюрморт. — Рябчик! Да такой аппетитный, что хоть сейчас на сковородку!

Куратор уже даже не вздыхал — просто закрыл глаза и тихо шептал что-то вроде молитвы для нервных работников культуры.

А Бинго-Бонго наклонился к полотну, прищурился, будто прикидывал, с какой стороны лучше подцепить, и вдруг резко провёл ладонью по холсту — шлёп! — и сделал вид, что стянул рябчика прямо с картины.

— Есть! — торжествующе объявил он, прижимая к груди невидимую птицу. — Теперь он мой.

Посетители замерли. Потом кто-то хихикнул. Потом ещё кто;то. А одна старушка даже одобрительно кивнула:

— Правильно, дорогой, в музее не насмотришься — надо брать!

Бинго-Бонго гордо выпрямился, повертел «рябчика» в руках и вдруг нахмурился:

— А перышки не отклеиваются? Неудобно…

И тут же «положил» его обратно — но не на то место, а чуть вбок, будто рябчик решил прогуляться по натюрморту.

— Так даже лучше, — заявил он. — Пусть разомнёт лапки.

Куратор открыл глаза, посмотрел на картину, потом на Бинго-Бонго — и вдруг не выдержал и фыркнул:

— Вы… вы превратили классический натюрморт в цирк.

— В гастролирующий цирк! — подмигнул Бинго-Бонго. — С программой «Еда, которая убегает».

Он ещё раз глянул на рябчика, будто проверял, не улетел ли, и бодро зашагал дальше:

— Если тут где-то пирог с капустой висит — я его тоже «проверю» на свежесть!

В самом конце экскурсии Бинго-Бонго замер перед залом русской живописи XIX века. Там висели портреты и пейзажи — солидные, спокойные, будто сами себе читали лекции о смысле жизни.

Бинго-Бонго почесал затылок, потом хитро прищурился:

— А вот эти ребята мне нравятся. Серьёзные. Как мой дядя Вася после третьей чашки чая: сидят, смотрят, всё понимают… и ничего не делают.

Куратор, который уже давно перестал метаться и просто шёл следом с видом человека, пережившего все возможные культурные катастрофы, тихо вздохнул:

— Это классики. Их нельзя… ну, в общем, с ними надо уважительно.

— Так я и уважаю! — возмутился Бинго;Бонго. — Поэтому и заберу. Пусть дома посидят, а то тут холодно и народ шныряет.

И прежде чем куратор успел хоть слово сказать, Бинго;Бонго ловко подцепил пару полотен — так, будто это не шедевры, а афиши со стены сорвать, — и завернул их под мышку. Не грубо, а бережно, почти как бутерброды, которые берёшь с собой в дорогу.

— Всё, задача выполнена! — торжественно объявил он. — Теперь у них будет нормальная жизнь. С чаем. Без концепций.

Он бодро шагнул к выходу, на ходу подмигнув охраннику:

— Если спросят — я их на реставрацию унёс.

Дверь хлопнула. А куратор остался стоять посреди зала, смотреть на пустые места на стенах и думать: «А ведь теперь эти стены выглядят как будто им и правда чего-то не хватало…»