ПОР Поэма о распаде

Блаженствует циник у церковной дорожки,
С бутылкой ликёра, под образом Спаса,
Бросает пернатым он хлебные крошки,
И видит, к нему направляется ряса.

Отец с бородой, с сединой на затылке,
В годах и летах, как из прошлого века,
Садится с ним рядом, взгляд свой к бутылке
Бросает и видит в ней человека.

Солнце печёт, покрывается потом,
И долго он молча смотрел на мужчину,
Казался прохожим он древним Эзопом,
Худощавое тело на ступеньках раскинув.

"Ну что же ты, сын мой, в этой отраве,
В этом хвалительном чудном настое,
Ищешь спасения? Впрочем не в праве
Обвинять тебя я в подобной истоме.

А лучше послушай историю эту,
Ту, что тебе рассказать я намерен,
Может не хватит мне духа поэта,
Но в чём-то другом я предельно уверен.

Служение Богу - последняя милость,
Что мне открылась однажды с зарёю,
Но перед тем со мной приключилось,
То, что никогда с себя я не смою.

Я тоже гулял и развратничал лихо,
Плутал по борделям и был ещё хуже
Тебя, мой дружище; я выставил в стужу
Жену и ребёнка - так накрыло вертиго.

Мне было за двадцать, отцом стал в шестнадцать,
Мальчика больше с тех пор я не видел,
А девушка та вдруг разбилася на смерть
От того, что её я жестоко обидел.

Я даже не сразу об этом прослышал...
Меня продолжали запутывать в сети
Пороки разврата, пьянства и блуда,
Пока однажды в холодном рассвете
Мне не явилось прискорбное чудо.

Походкою странной, словно Церцея,
(Прости меня, Боже, за такое сравнение)
Та девушка мне вдруг явилась бледнея,
Призвав прекратить мне своё распадение.

Она мне сказала, что сын мой в детдоме,
И счастлив, насколько, конечно, возможно,
А я нахожусь ведь не просто в запое,
А в чём-то, что объяснить очень сложно.

Она говорила, что мальчик болеет,
И слаб он здоровьем, при этом
Растёт непоседой, и много умеет,
Например, хочет стать поэтом.
Рифмует словечки с утра и до ночи,
Читает Есенина, Тютчева, Фета.
У него мои же тёмно-карие очи,
В которых торжествует музыка света.

Вообщем, о многом она мне сказала,
О том, что ребёнку уже скоро десять,
О том, что дала она ему очень мало,
И добавила со вздохом, а что если
Мне повидаться с этим мальчишкой,
Быть может взыграет отцовское чувство,
И он будет рад какой-нибудь книжке,
Ведь забота и внимание - тоже искусство.

Проснулся уже я другим человеком,
Вылил остатки вина и прибрался,
И думал: хочет стать поэтом.
А потом походил и собрался.
Нашёл этот адрес, нашёл это место
За высоким кирпичным забором,
И чувствую, что мне уже интересно,
Но всё обернулось тяжёлым уроком.

Банально и просто: мальчик не хочет,
Сказала мне женщина с кожею белой,
Не хочет он видеть отца и бормочет
О чём-то невнятно с тоской очумелой.
Я снова пытался пробраться к ребёнку,
Искал все лазейки, чтоб встретиться с сыном,
И, может быть, даже кричал ему в спину,
Кричал, что люблю и его не покину.

А дальше, как сон, я уже за решёткой,
Меня обвиняют в каком-то дебоше,
На меня пожаловалась какая-то тётка,
А я всё кричал: не брошу, не брошу...
В итоге влепили мне несколько суток,
Я чинно и гордо там отсиделся,
(Нет, правда, без каких-либо шуток,
Многого в те дни я наелся.)

Вернулся к себе в одинокую гавань,
Не знаю, как быть и не знаю, что делать,
От жизни хотелось плеваться и гавкать,
Но начал её по иному я мерить:

Когда от вас отрекаются дети,
Когда на вас насылают проклятья,
Вы сами за это пред собою в ответе,
И вам велико лишь тюремное платье,
А всё остальное вам по колено.
Вы можете дальше тонуть в том болоте.
Желание есть. Жизнь как монета.
И можно даже вспомнить о Боге.

Вспомнил о Нём я через несколько лет.
Пошёл в монастырь, покаялся в муках.
Наверное, это обычный сюжет
Для теории в литературных науках".

Внимательно, молча, упрямо
Слушал пьянчуга сей броский рассказ,
И только сказал: "Отче, вы правы,
Благодарю за это я вас".

Встал он с дорожки, взмыли и птахи,
Небо уже затянулося тьмой,
И побрёл, шатаясь, в порватой рубахе
Пьяный отшельник похоже домой.

Его мы оставим на этой дороге,
Путь непростой к исцелению души,
Может, он тоже вспомнит о Боге,
Или услышит, как шумят камыши.

А старый священник глядел ему в спину.
"Вот для чего я рождён был дышать.
Сын мой, тебя никогда не покину,
Искупление может заставить страдать."

Он поднял глаза высоко, прямо в небо,
Там звёзды кружили свой хоровод,
Там лихорадочно требовал света
Каждый участок небесных широт.

Старый отец, ты не знаешь, наверное,
Вот он же я у тебя за спиной...
Прав был поэт, всё ничтожное - скверно,
Великое - это когда ты живой.

И тихо подняв свою древнюю рясу,
И хрупкий скелет непрочных костей,
Оставил он образы нашего Спаса,
И дальше побрёл исцелять бунтарей.