Хроники о Шекспире. Сонетная фантазия

Драма в семи картинах
с прологом и эпилогом   

Хроники о Шекспире. Сонетная фантазия.
Действие разворачивается в 1596 году, на территории Английского королевства, в соответствии с реальными, исторически достоверными событиями
Действующие лица – реальные исторические персонажи:

Уильям Шекспир – английский драматург (32 года)
Энн Хэтеуэй – супруга Шекспира (41 год)
Их дети:
Сюзанна старшая дочь (13 лет)
Хамнет и Джудит двойняшки (по 11 лет)
Лорд Генри – Генри Ризли, 3-й граф Саутгемптон, юный аристократ (23 года)
Элизабет Вернон – фрейлина королевы, возлюбленная графа Саутгемптона (24 года)
Леди Мэри – мать графа Саутгемптона (44 года)
Ричард Бёрбедж – актёр, друг Уильяма Шекспира (29 лет)
Бен Джонсон – актёр, автор пьес, соперник Шекспира (24 года)
Одинокий актёр – задаёт контекст в прологе и эпилоге
Голоса за сценой, принадлежащие разным эпохам – цитируют высказывания о Шекспире известных людей.
ПРОЛОГ

Затемнённая сцена. Горит факел. Развевается флаг с гербом Шекспира.
Звучит музыка эпохи. То и дело прорываются звуки фанфар.
Эхом звучат площадные голоса за сценой (мужские и женские),
произносящие цитаты известных людей о Шекспире.

Голоса за сценой.

1. У меня кружится голова, когда я читаю Шекспира. Я как будто смотрю в бездну…
2. Шекспир — не только лучший драматург, но и лучший поэт, когда-либо живший. Его понимание человеческой природы безгранично, а его язык — это музыка.
3. Выскочка-ворон, красующейся в чужих перьях… (глумливый мужской смех).
4. Этот Король Шекспир выше нас всех! Он самый благородный, нежнейший, сильный и нерушимый…
5. Сонеты – ключ, которым отпирается сердце Шекспира...
6. Чувственная любовь не могла удовлетворить его высоконравственную душу...
7. Шекспир был способен любить настолько, что никакие доводы рассудка не могли примирить его с мыслью о расставании с любимой.
8. Сонеты – достоверные свидетельства о жизни Шекспира…
9. Вы когда-нибудь задумывались над тем, насколько мы – женщины, обязаны Шекспиру? Ведь он впервые воспел своих героинь такими бесстрашными, страстными, умными и гордыми? (женский голос)
10. Правда отличает шекспировскую любовь, в каком бы образе она ни являлась…
11. Шекспир давным-давно уже отжил свой век, и если б воскрес, то, со всем своим умом, не разобрал бы в нашей жизни ни строчки! (глумливый мужской смех)
12. Если Господь занимает первое место в деле Творения, то Шекспиру по праву принадлежит второе…

Голоса стихают. Звучат фанфары, оповещающие о начале спектакля.
На авансцену выходит одинокий актёр в костюме эпохи со свитком в руках,
Он медленно разворачивает, затем сворачивает свиток. Гаснет свет.
Освещено только лицо актёра.

Одинокий актёр (читает умудрённо монолог Жака из комедии «Как вам это понравится».)

Весь мир – лишь сцена.
Люди в нём – актёры.
У каждого есть выходы, уходы,
и каждый не одну играет роль...
Семь актов разыграет с нами жизнь…
Сперва младенцами пускаем пузыри.
Коль сыты, срыгиваем няньке на передник...
Чуть погодя, с румянцем на лице,
со рвеньем слизняка или улитки
ползём с котомкой в школу…
И вскоре – юноши, что сердце – то пожар,
поющие, как барды-менестрели,
о вскинутых бровях
прекрасных глаз…
Глядишь, уже солдаты,
готовые убиться в жерле пушки.
С бородкой птичьей, забияки чести,
задиристые, верные присяге,
чья речь в бою проклятьями полна…
Кто выживет, тот станет
беспристрастно о всём судить
одним лишь строгим взглядом
над аккуратно стриженной щетиной.
Похож он на копилку наставлений,
или сундук премудростей известных,
вмещающий на ужин каплуна…
Не за горами очередь шестая.
Здесь твой герой в штиблетах, панталонах,
с очками на носу, кошель привязан сбоку.
Чулки, что в юности носил,
висят мешком на голени усохшей,
И голос, бывший чистым и крикливым,
вдруг тяготеет к детскому discantus,
и присвист в пенье слышится порой...
Впадаешь в детство на седьмом отрезке –
в беспамятство без зрения, без слуха…
без вкуса – без всего…
И растворяется чудесный сон
прошедшей жизни...


Уходит со сцены. Звучит приглушённая лютневая музыка.
 Занавес поднимается

Картина первая

Стратфорд-на-Эйвоне. Дом Шекспира. Супруга Уильяма Энн что-то штопает у окна. Уильям восседает за столом с гусиным пером в руке.
Перед ним исписанные листки. В воздухе чувствуется лёгкое напряжение. Уильям после некоторых раздумий принялся писать.

Энн (не поднимая глаз от шитья.) Что ты там опять сочиняешь, Уильям? Снова сонеты? Твои визиты в Стратфорд так редки и коротки. В доме нет ни пенса. Необходимо уладить кое-какие дела. А ты всё витаешь в облаках.
Уильям (удивлённо.) Нет ни пенса? (Вздыхает). Да, дорогая. В Стратфорде замечательно пишутся сонеты. Мой дар, которым наделил меня Господь, родом отсюда. Мои чувства взрастали здесь вместе со мной, во многом благодаря тебе, моя родная. Ты – моя драгоценная муза.
Энн (бросает шитьё.) Муза?! Я? Ты это вправду говоришь, или шутишь? Скажи, тот сонет, который ты прочёл мне недавно, разве он обо мне? О, я запомнила немного… несколько строк… (Читает, будто припоминая).
Прекрасен лик и женственна природа,
И обаянья нестерпимо сладок плен.
Изящно сердце — деликатно не в угоду
Капризам женским. Скромен и смирен… (20)

Уильям (оторвавшись от стихосложения.) Энн, прошу тебя, не начинай. Ты видела, как благородны и прекрасны наши юные аристократы! Я не могу оставить без поэтического внимания их светящуюся доблесть! К тому же граф Саутгемптон покровительствует мне и нашему театру. Благодаря его заказам и финансовой поддержке я стал партнёром-совладельцем театральной труппы «Слуги лорда-камергера». Ты прекрасно знаешь, что люблю я только тебя. Клянусь Агнес Хэтеуэй – владычицей мужских сердец! До чего же ты изматываешь меня своей ревностью, Энни. Я страдаю от твоих пошлых подозрений, пойми, наконец! Это убивает меня и мои чувства к тебе!
Энн (ворча.) Вот-вот… О чём и речь… Скажи-ка мне лучше, кто это написал:

Стара уж больно…
Бог свидетель.
Пусть женщина в мужья постарше ищет,
он будет впору ей, тогда
она тогда по праву телом
и душой мужчины
прочно завладеет… (Двенадцатая ночь)

Уильям (невозмутимо.) Я написал. Но к тебе это не относится, Агнесс.
Энн (перебивая.) А это:

Твоя возлюбленная пусть моложе будет,
Иначе страсть не сможет удержаться
Ведь женщины подобны розам:
Лишь расцветут и тут же отцветают… (Двенадцатая ночь)

Уильям. Тоже я. Но это ко мне не относится, Агнесс! Ты, ты просто
деспот от природы, как все те,
Чьи прелести сулят одно томленье.
Но память моя лучшее в тебе
Хранит, как дорогое украшенье. (131)

Как мне тебя убедить, дорогая? Ты – моя возлюбленная, моя жена, мать моих детей. И останешься ею навсегда, пока смерть не разлучит нас…   
Энн (саркастически.) Да уж, а как же! С нашей разницей в возрасте моя смерть не заставит себя долго ждать.
Уильям. Не гневи Бога, Агнесс! (Лицом к залу).
Любовь слепа, иль это я ослеп.
Глазами вижу и глазам не верю!
Где красота не оставляла след,
Туда влечёт. Какою мерой мерю? (137)

Энн (укоризненно.)  Та-а-а-к. Уже третий раз… Я же просила не называть меня Агнесс. Скажи мне лучше, кто та «тёмная госпожа», о которой только и слышно повсюду?
Уильям (умилённо.) Как кто? Конечно ты, глупышка. Ты – тьма моих очей! (Целует супругу в лоб). И знай, если я называю тебя Агнес, значит, я очень расстроен…
Энн (польщённая.) Ладно, мир. Прочти мне сонет, который обещал ты написать исключительно для меня.
Уильям (лучезарно, с любовью, в страстном темпе.) С радостью, дорогая. Вот, послушай:
В момент, когда решишь, что слишком близко
К душе твоей подкрался ловкий Уилл,
Доверишься. Желание не низко!
Душа просила, ты хотела, он любил.
Наполнил Уилл твои желания своими:
Влюблённостью и негой, и мечтой.
Как с каплей в море, связан он с другими,
Но следует желанье за тобой.
Тот Уилл — само желанье! Бесконечен
И жаждет наполненья твоего!
Ты знаешь, век цветенья скоротечен!
Живи, люби, не бойся ничего.
Цени желание, как Уилл его ценил,
Недаром Уилла называли — Уилл… (136)

Энн (с разочарованием и агрессивной иронией.) Ты снова шутишь! Ты хочешь сделать из нас посмешище! Либо здесь нет ни строчки обо мне, либо ты подталкиваешь меня к супружеской измене. Или ты балагуришь, наслаждаясь своим необузданным желанием? О, мне известно, как красноречиво ты способен убеждать! Не надоело?
Уильям (раздосадовано.) Эх, Энни! Этот сонет о любви. Он универсален, но сейчас обращён именно к тебе! Ты его вдохновительница!  Моё желание быть с тобой – капля в море подобных желаний. Я так тебя хочу, что даже ощущаю себя на месте тех, кто может оказаться по воле случая рядом с тобой. Я тебя желаю с силой желания всех мужчин. (Накаляясь). Это просто наказание какое-то. Насколько тонко твоё тело чувствует движение любви, настолько же чёрства твоя душа. (Расхаживает взад и вперёд, вскидывая кверху руки). Ах, ну скажи, зачем ты постоянно мне перечишь, Агнес, напуская на себя столь непроницаемый вид! Будто не понимаешь, о чём идёт речь.
Энн (поспешно.) Это в постели у нас с тобой идеальный плотский союз, а в семейной жизни мы выполняем супружеский долг. Священный. Ты часто забываешь об главном, увлекаясь второстепенным. И, прошу тебя, в который раз, не называй меня Агнес. Так называл меня мой отец.
Уильям. Хорошо, Энни, не буду. (Целует её руку. Снова усаживается за стол, поднося перо к лицу и задумываясь).
 
Занавес. Смена декораций

Картина вторая

Пышный кабинет в поместье Саутгемптонов,
м-р Шекспир и Лорд Генри играют в шахматы.

Уильям (делает ход, улыбаясь.) Ваша светлость, я слышал, будто Вы не кажете глаз ко двору… Говорят, Вы убиваете время, день за днём просиживая в театре.
Лорд Генри (задумчиво.) Вам ли не знать, дорогой друг. В театре на ваших пьесах я спасаюсь от театра в жизни.
Уильям. Благодарю Вас, милорд. Я несказанно рад тому, что Вы проводите время преимущественно в нашем театре. Я частенько, не без смущения, вспоминаю свою прежнюю решимость, послужившую поводом для нашей дружбы. Если б Вы только знали, Ваша светлость, чего мне стоило скрепить сердце и послать Вам первенца своей необузданной фантазии…
Лорд Генри. Аааа… «Венера и Адонис». Как же, как же, помню… Вы сопроводили свою блистательную поэму таким пышным и в то же время скромным посвящением, что пройти мимо было невозможно. Вы правильно поступили тогда, Уильям. Мне трудно представить, что было бы сейчас с английским театром, если бы Вы не решились тогда заявить о себе. Я не устаю благодарить Бога за это. Ваши пьесы, Уильям, словно магическое зеркало с бесчисленными отражениями. Как ни поверни это зеркало, а в отражении увидишь себя…
Уильям (проникновенно, в тон графу.)

Что в зеркале твоём, чей образ видишь?
Пришёл черёд богов благодарить!
И райской птице — словом не обидишь,
Себе подобную придётся сотворить (3)

Лорд Генри (рассеянно, делая ответный ход.) Вы правы, мастер. Нужен наследник… Это долг, я понимаю. Но как можно отдать своё сердце кому-то ещё, если оно уже отдано навеки единственной возлюбленной?
Уильям (мягко.) Сердце юноши подобно саду, милорд. В нём достаточно места для многих прекрасных цветов. Но я очень хорошо Вас понимаю…
Лорд Генри. Дорогой Уильям, Вы как никто другой посвящены в тайны моего сердца. Я вынужден находиться между двумя Элизабет – той, которую я страстно люблю, и той, что пророчит мне в жёны лорд Бёрли. Мой опекун намерен выдать за меня свою внучку Элизабет де Вир ...
Уильям (озадаченно.) Да… Сложное положение. Не позавидуешь.
Лорд Генри. Благо, на её руку претендует Уильям Стенли, 6-й граф Дерби. Весьма достойная партия. Своей же выгодой я пренебрёг ради любви к Элизабет Вернон. Более того, мой отказ от женитьбы на леди де Вир будет стоить мне 5000 фунтов. Уверен, графиня де Вир воспримет мой отказ с подобающим достоинством. (Вздыхает.) Чего не сделаешь ради любви… Но моя матушка… Она даже слышать об этом не хочет…
Уильям. Милорд, мне недавно заказали пьесу для свадебного торжества. Заказ поступил из королевского дворца. Я назвал её «Сон в летнюю ночь». Уж не Вашу ли свадьбу мы будем играть, после того, как вы уладите все дела со сватовством?
Лорд Генри (равнодушно.) Скорее, это будет свадьба Элизабет де Вир и графа Дерби… Я вторично подал прошение Королеве с тем, чтобы она позволила мне сопровождать лорда Роберта Сесила в составе дипломатической миссии к французскому королю Генриху IV. Поездка продлится около двух лет. Моя свадьба может состояться только по возвращению и только с Лизи Вернон. (Понижая голос). Дорогой Уильям, у меня к Вас деликатная просьба. Не могли бы Вы в разговоре с моей матушкой обмолвиться непринуждённо о том, что я отчаянно и бесповоротно влюблён, что планируемое с семейным кланом де Вир обречено. Пускай граф Дерби станет её мужем. А мою невесту надо сватать у самой королевы…
Стремительно входит Леди Мэри,
в её руках развёрнутый пергамент с сонетами Шекспира.
Лорд Генри и Уильям поднимаются из кресел, приветствуя леди Мэри поклоном и глубоким реверансом.

Леди Мэри (энергично.) Господа, позвольте вмешаться в вашу милую беседу и занятия шахматами.  (Поворачивается к Шекспиру). Сэр Уильям! Что вы имели в виду, когда писали эти строки? (Читает из письма, вскинув руку с шёлковым платком, прислонив её ко лбу тыльной стороной ладони):

Что мои рифмы в твоём звёздном часе?
В обилии нетронутых садов
И целомудренных полей холста прекрасней
Посевы твоих будущих цветов! (16)

(Продолжает решительно). Не сады с обилием разносортных цветов нас интересуют, а родовитая смоковница! Аристократка, способная устоять перед житейскими бурями и упрочить род Саутгемптонов здоровыми наследниками. (Демонстративно отворачивается от Шекспира).
Уильям (шутливо.) Мои сонеты исключительно о любви и богатстве выбора…
Леди Мэри (не поворачивая головы.) Мастер Шекспир, ваши сонеты способны отвлечь моего сына от главного. Он должен думать о браке, о наследнике…
Уильям (оправдываясь) Ах, что поделать, сударыня,

Косноязычен мой манерный стих,
И муза скована высокопарным слогом. (85)

(Продолжает пылко). Любовь не знает границ, сударыня. Она, подобно стихии, как воздух, огонь или вода, находит лазейки в самых неожиданных местах. И лучшее, что можно пожелать наследнику Вашего сына, – это появиться на свет из лона, орошённого мощным фонтаном любви, с господнего на то благословения. Да и как лорд Генри сможет приказать своему сердцу? Граф уже влюблён. Давно и безнадежно влюблён. Следуй он нашим советам, ему пришлось бы выполнить двойной приказ: сначала разлюбить любимую, а потом полюбить нелюбимую. Такого не пожелаешь и врагу.

Любовь как истина! Поставлена в веках!
Под бурями она неколебима! (простирая руку долу)
Для лодки, затерявшейся, звезда
Над небом высоты неизмеримой! (поднимая руку к небу)
Любовь не шут во времени… (116) (Смолкает).

(Затем продолжает заговорщицки). К тому же, если вы не одобрите его выбора, на свет появится ещё один бастард.
Леди Мэри (округлив глаза.) Что… Что Вы себе позволяете?! Генри, почему ты молчишь?
Лорд Генри (в полупоклоне.) Наблюдаю за вашей, весьма занятной, беседой, матушка.
Уильям (бравируя.) Не беда! Бастарды часто прославляют своих родителей и даже способны оставить неизгладимый след в истории. Разве не был бастардом величайший король Англии – Вильгельм Завоеватель? (Продолжает обычным тоном). Английские династии полны бастардов и все они, несомненно, были детьми любви.
Леди Мэри (гневно.) Незаконной любви!
Уильям (используя весь свой артистизм.)

Любовь моя явилась при дворе —
Бастард фортуны, отрок без отцовства,
Игрушка Времени в пространстве – иль во вне,
Алмаз в короне, агнец первородства! (124)

(Закашлявшись лукаво). Любовь не может быть незаконной. Всё это лишь сословные предрассудки.
Леди Мэри (гневно.) Да как Вы смеете настаивать на своём, мастер Шекспир! Я откажу вам. Двери этого дома будут для вас навсегда закрыты. (Уильям покорно склоняет голову).
Лорд Генри (поспешно подходит к леди Мэри и целует ей руку.) Не гневайтесь, матушка. Наш друг увлечён изучением хроник Эдварда Холла и Рафаэля Холиншеда. Вот откуда эти познания в династических хитросплетениях. Вам ведь известно, графиня, Уильям – добропорядочный семьянин.
Уильям (со вниманием и подчёркнутой вежливостью обращаясь к графине.) Разрешите откланяться, леди Мэри. Я тотчас же приступлю к сочинению новых сонетов для лорда Генри. Уверен, они смогут смягчить его гордое, непреклонное сердце и подвигнут к скорейшему выполнению важнейшей обязанности аристократа.

Леди Мэри покровительственно наклоняет голову в знак одобрения

Леди Мери. Очень рассчитываю на Вас, сэр Уильям.
Уильям (покидая сцену.)
Я раб смиренный, и мой долг — служить
Во всякий день и час благоволенья! (57)

Занавес.
Смена декораций

Картина третья

Аллея в королевском парке. Поздний вечер. Элизабет стоит спиной к залу и смотрит на пруд. Появляется Саутгемптон.
Лорд Генри (почти шёпотом.) Элизабет!
Элизабет (оборачивается, нежно улыбается.) Генри! Вы заставляете меня рисковать, дорогой граф. (Заговорщицки). Думаешь, мне легко было ускользнуть из свиты её величества незамеченной?
Лорд Генри (берёт её руку, целует.) Ты здесь. Ради меня. Ты прекрасна, дорогая Элизабет.
Элизабет. Я рискую навлечь на себя гнев королевы. Мое положение фрейлины может показаться кому-то завидным, но оно не дает мне свободы от королевских прихотей и придворных протоколов. А ты всё также под бдительным оком лорда Бёрли?
Лорд Генри (обнимает её.) Я сказал, что пошёл прогуляться в Сити. А Бёрли больше занят тем, как бы поскорее женить меня на леди де Вир.
Элизабет (с потухшей улыбкой.) Я слышала. Леди Мэри видит во мне лишь препятствие.
Лорд Генри (прижимая её к себе.) Ты – мое счастье. Мое вдохновение. Моя судьба. Мы обязательно будем вместе. Я говорю с Уильямом о тебе. Послушай, что он написал по просьбе моей матушки в качестве увещевания, дабы подтолкнуть меня к женитьбе. (Вынимает из манжета свёрнутый листок, разворачивает, читает):
Что в зеркале твоём, чей образ видишь?
Пришёл черёд богов благодарить!
И райской птице — словом не обидишь,
Подобную придётся сотворить.
Так не оставь же лоно девства без засева
И покорись преемственной судьбе!
Прекрасна, дремлет в ожидании, дева,
Чтобы зачать подобного тебе.
Сейчас в воде ты видишь отраженье
Глаз матери и силу плеч отца;
Мерцает в неге свет совокупленья
Любви и нежности по замыслу творца.
А будешь любоваться лишь собой —
Умрёт твоя божественность с тобой! (3)

Элизабет. О Генри! Это прекрасно! (продолжает встревоженно). Но Шекспир! Он ведь теперь знает о нас?
Лорд Генри Он на нашей стороне.
Элизабет (прижимается к Генри.) Я верю тебе.
Лорд Генри (целует ее в лоб.) Мы выдержим. Нас ничто не сможет разлучить!
Элизабет (решительно.) Ничто и никто, Генри.

Долго стоят в объятиях. Неподалёку, по соседней аллее идёт Шекспир, возвращаясь из дворца. Он видит влюблённых, но не подает виду и отступает назад.

Элизабет (отстраняясь.) Мне пора, Генри. Ночь становится старше.
Лорд Генри (вздыхает.) Часть меня остается с тобой.
Элизабет (грустно улыбаясь.) А моя —  с тобой.

В ритуальном движении касаются руками друг друга на прощание.
Элизабет уходит прочь по аллее. Саутгемптон смотрит ей вслед, затем
 переходит в соседнюю аллею и встречает Шекспира

Уильям. Лорд Саутгемптон. Добрый вечер.
Лорд Генри (удивленно поднимает глаза.) Дружище Уильям! Добрый вечер. Возвращаетесь от королевы?
Уильям (изучающе доброжелательно смотрит графа.) Именно так. Воздух в этом парке особенный. Аромат и свежесть.
Лорд Генри. Как созвучны ваши слова моим мыслям, дорогой Уильям. Аромат и свежесть. Мне кажется, я только что простился с ними…
Уильям. Этот дивный воздух позволяет мыслям обрести форму. Вижу, вы тоже в размышлениях.
Лорд Генри (растерянно скрывая смущение от неожиданной встречи.) Да, размышления… Есть о чём поразмышлять…
Уильям (достает рукописные листки.) А я шёл из дворца. Присел на скамейку. Слова сами легли на бумагу, а перо всегда со мной. Я размышлял нашей о сути, о том, что движет людьми в действительности.

Протягивает бумажный свиток графу

Уильям (продолжает.) Всё те же четырнадцать строк. Возможно, вам будет интересно, милорд.

Саутгемптон берет свёрток, глядя в глаза Уильяму 

Лорд Генри. Благодарю Вас, мастер Шекспир… Я буду рад прочесть Ваше новое творение. Уверен, что вы отразили в этих строках наши общие мысли и чувства…
Уильям (улыбаясь.) Боюсь, в этих строчках Вы не найдёте ничего нового, лорд Генри. Лучший наблюдатель – тот, кто сам не участвует в игре, но он всё видит и всё понимает. Вы один из таких. Избегайте игр, в которых правила установлены не Вами, Ваша светлость.

Шекспир кланяется и скрывается в тени деревьев.
Саутгемптон складывает свиток за отворот рукава, затем вынимает разворачивает и читает

Лорд Генри
Мой сломлен дух! Устало смерть зову!
Не в силах видеть униженье чести,
Достоинство, одетое в хулу,
Убожество, обряженное лестью.
Здесь почести ничтожным воздают,
Здесь чистоту настигнет поруганье,
Здесь идеал наветом низведут,
Здесь худший правит лучшим — в назиданье…
Здесь глупость носит маску мудреца,
Здесь муза замолкает от засилья,
Здесь простота не лучше воровства,
Здесь честный служит плуту от бессилья.
Мой сломлен дух, но в мире остаюсь,
Я ради друга моего сюда вернусь! (66)

О! Как это верно! Он видит всё…  Его текстам воистину уготовано бессмертие. Не оставляй нас, Уильям!
Занавес. Смена декораций

Картина четвёртая

Дом Шекспира в Стратфорде-на-Эйвоне. весна 1596 года.
Гостиная на первом этаже дома в технике «фахверк» — дубовый каркас, глинобитные стены, каменный пол, открытый очаг. За окном — тихий полдень.  Уильям Шекспир, в дорожном плаще, входит после долгой поездки из Лондона. В комнате — Энн, его жена, и дети: старшая дочь Сюзанна (13 лет), двойняшки Хамнет и Джудит (по 11 лет).
Уильям (снимая плащ, сдержанно). Мир нашему дому.
Энн (не поднимая глаз от шитья). Слава Господу! Ты приехал.

Пауза. Дети замирают, наблюдая.
Хамнет порывается вперёд, но останавливается, глядя на мать,
потом на отца.

Уильям (обращаясь к детям). Ну что? Успели отвыкнуть от отца?

Сюзанна улыбается, подходит, целует ему руку. Хамнет и Джудит робко подходят следом за ней. Уильям с жаром обнимает их, прижимает по очереди к себе

Уильям (счастливый.) Вы заметно подросли, дети. Сюзанна становится прекрасной девушкой… (Сюзанна стыдливо опустила глаза.) Да и младшие уже не те сорванцы, что лазали по амбарным крышам, рискуя сорваться. (Обнимает детей).
 Хамнет (тихим отчетливым голосом.) Я теперь в школе латынь изучаю и перевёл отрывок из Овидия.
Уильям (удивлённо, с тенью гордости.) Овидия? «Метаморфозы»? Когда-то эта книга была моей любимой…
Хамнет. Я знаю…
Уильям (обнимает Хамнета.) Родной мой! И что же ты выбрал для перевода?
Хамнет (смущённо.) Миф о Дафне и Аполлоне. Там… про бегство Дафны… Из-за проделок Эрота… Про то, как она, скрываясь от Аполлона, стала лавровым деревом.
Джудит (радостно перебивая.) А я вчера помогала маме готовить настой из трав для миссис Бейтс.
Уильям (растягивая слова, с любовью, пристально разглядывая детей.) Молодцы, молодцы…
Хамнет. И ещё, я участвую в постановках школьного театра.

Взгляд Уильяма задерживается на сыне.

Уильям (притягивая Хамнета к себе.) Сын мой, у тебя прекрасная осанка, прямая спина, что говорит о твоей стойкости и благородном нраве. Но я вижу будто невидимую тень над тобой. Любезный мой Хамнет, пойдём поговорим с тобой сглазу на глаз. Вижу, как истосковался ты по общению с отцом. Давай-ка выйдем в сад, пока наши дамы собирают на стол.

Выходят в сад. Останавливаются возле скамьи у пруда.

Уильям (читает ласково и задумчиво, обнимая сына за плечи со спины.)      

О, дивный мальчик мой, что в нашей власти?
Песочные часы? Серп времени, отчасти?
Любовники, что создали тебя,
Уж отцветают, твой побег храня, –
Природа-мать, в чьих силах разрушенье,
Хранит нас в своенравных исключеньях,
Чтоб подзадорить Время. Пусть тебя
Хранит она, всем прочим предпочтя... (126)

  Хамнет садится на скамью, замечает жука, начинает его рассматривать. Уильям достаёт из сумки тонкую тетрадь в кожаном переплёте.

Уильям (присаживается рядом, протягивает Хамнету тетрадь.) Держи. Пригодится для твоих переводов. К моему следующему приезду пусть будет исписана от корки до корки, договорились? (Продолжает с душевной теплотой). Что поделать, сынок, в Лондоне моя работа, моя жизнь. Там наша труппа, и теперь я в ней пайщик. Это большая ответственность, но она обеспечит мне статус и дополнительный доход. Я работаю на благо семьи, на ваш достаток. Ты хорошо знаешь, – я театральный человек. Писать пьесы – это всё, что я умею.
Хамнет Хорошо. Только… (Замолкает, показывает на жука) Он такой маленький, а уже знает, куда ползти.  А я до сих пор не знаю, куда я пойду…
Уильям (улыбается.) Всему своё время, сынок. Ты ведь хочешь стать великим мореплавателем, открывателем новых земель?
Хамнет (кивает) Да. Но ещё я хочу писать истории. Как ты…

Уильям на секунду замирает, потом обходит скамейку и снова мягко
кладёт руки на плечи сына.

Уильям. Ну вот видишь. А говоришь, не знаешь. В путешествиях ты столкнёшься со разными невиданными приключениями. Ты напишешь о них много чудесных историй. У тебя обязательно получится. Ты наблюдательный. Ты видишь то, что другие не замечают. Потому что ты мой сын.
Хамнет (вздыхает.) А ты… опять уедешь? Ты когда-нибудь вернёшься домой насовсем?
В наступившей тишине вскрикивает птица.

Уильям (с болью в голосе.) Я постараюсь приезжать как можно чаще. Пойми, сынок. Театр – мой хлеб. И моя жизнь. Я не смогу жить без театра.
Хамнет (тихо, почти шёпотом, со слезами в голосе, глядя отцу в глаза.) А без меня сможешь?
В темноте раздаётся отдалённый удар колокола
Уильям, будто почуяв недобрый знак, прижимает сына к своей груди.

Уильям (в глазах боль и горькое предчувствие, как отчаяние.) Нет. Никогда.
Энн (выходит из дома, несёт поднос с чаем говорит с улыбкой.) Хватит шептаться! (Ставит поднос на скамью). Вас никто не подслушивает. А вот этот добрый английский чай поможет вашей задушевной беседе. Время пить чай. Скоро ужин.
Хамнет. Мама! Посмотри, какой жук!

Энн улыбается, посмотрев на жука, затем взгляд её задерживается на Уильяме. Он смотрит на неё с любовью.

Уильям (обращаясь к Энн.)

Ты хороша и не состаришься вовек!
Холодных три зимы с той давней встречи,
А ты всё та же… Разве белый снег
И холода несут лесам увечья? (104)

Энн (мягко.) Надолго ли Вы с нами останетесь на этот раз, сэр?
Уильям. На пару недель, не более.

Энн глубоко вздыхает и молча уходит.

Хамнет (резко встаёт, смахивает жука. С мужественной бравадой.) Отец, а ты напишешь пьесу для меня?
Уильям (после короткой паузы, проникновенно.) Обязательно. Я каждый день пишу её, сынок, в своём сердце. Вот этот сонет я написал, думая о тебе:

Не может ум, пером вооружившись,
Возобладать над духом – правотой.
Что нового, рассудку подчинившись,
Я смог бы рассказать о нас с тобой?
Мой мальчик, ничего мой ум не скажет,
Лишь сердцем, как молитву, я твержу:
От плоти мой! Ты мой – я твой! И свяжет
Нас этот факт до крышки гробовой.
Как вечную любовь в одежде новой
Я при рождении тебя благословил,
Так моя старость прахом в ноги ляжет…
А ты, мой мальчик, набирайся сил.
И пусть любовь моя закатная уйдёт,
Но солнце новое твоей любви взойдёт! (108)

Хамнет (аплодируя.) Немного грустный. И очень лиричный… А маме ты что-нибудь посвятил? Расскажи, как вы полюбили друг друга?
Уильям (с улыбкой, охотно.) Конечно! В твою маму было невозможно не влюбиться! Я ей много сонетов посвятил, пока не добился взаимности. Сердце женщины порой непросто завоевать.
Хамнет (воодушевлённо.) Прочти её любимый сонет, пожалуйста. Тот, после которого она в тебя влюбилась…
Уильям. О-о-о-о-о. Я должен вспомнить… (Шутливо). А ты не спрашивал у своей мамы, за какой сонет она меня полюбила?
Хамнет. Что ты! Разве можно? Это было бы неделикатно. (Серьёзно и с достоинством). У нас ведь мужской разговор. Вспомни, пожалуйста, это важно…
Уильям (рассматривая сына.) Уж не влюбился ли ты, сынок? (Хамнет опускает глаза). Не стесняйся любви, дорогой Хамнет. Это самое честное чувство.
Хамнет. Ты как-то говорил, что чувства должны пройти проверку временем. Я что-то чувствую смутно, не пока не готов делиться этим. Даже с тобой. Лучше прочти мамин сонет!
Уильям. Изволь. (Читает с нежным выражением).

Сиянье глаз её – не солнца яркий свет,
Грудь белоснежной и с натяжкой не назвать,
И губы не коралловый рассвет,
И непокорною спиралью вьётся прядь.
Нельзя сравнить с румянцем алых роз
Цвет бледных щёк её и аромат ночи;
Плотней и ярче запах от волос,
Дыханья бриз отчётливей звучит.
Но сладок голос мне и опьяняет речь!
О, как божественна земная красота! —
Она ценителей не может не привлечь!
В лучах Любви ступает Доброта.
Веками служат в храмах ей жрецы,
И льстят другим завистливо глупцы. (130)

Хамнет улыбается, обнимает отца.
Энн стоит в стороне,
вытирая слёзы шёлковым платком.

Занавес.
Смена декораций.

Картина пятая

Кабинет Шекспира в Лондоне. Полдень. Заваленный рукописями стол. Гусиное перья разбросаны небрежно, чернила пролиты. Шекспир, облаченный в старый дублет, перечитывает какое-то письмо, словно ищет в нем скрытый смысл. В его движениях – отчаяние и раздражение. В углу тлеет уголь в камине. За окном шум оживлённого Лондона. Уильям подходит к окну, некоторое время наблюдает за происходящим на улице. Затем плотно прикрывает окно, подходит к столу, что-то пишет. Входит Ричард Бёрбедж. С собой у него бутыль вина и корзина с сыром и фруктами.

Ричард (Оценив ситуацию и настроение друга.) Я так и знал, что пришла пора отвлечься от работы. Уильям, старина, что за кислая мина? Неужто муза вновь оставила тебя? А я вот принес я тебе доброго кларета, дабы разогнать хмурые тучи, сгустившиеся над твоим светлым челом.

Уильям жестом приглашает Ричарда занять кресло у камина. Затем вскакивает и начинает ходить взад и вперёд по комнате, будто просеивая остатки мыслей, занимавших его до прихода друга.

Ричард Да что с тобой?
Уильям (останавливается, обращает взгляд на Ричарда, говорит с грустной улыбкой.) Да всё как обычно, друг мой. Получил письмо из Стратфорда, полное недовольства и упрёков. Все джины мира не смогли бы угодить моей супруге. Я даже успел набросать сонет в сердцах. Не то меня бы разорвало. Ведь какова, а! Ладно бы без греха! Ладно бы я ничего не знал, ладно бы она не знала, что я знаю её лучше, чем самого себя. Посмотри теперь, во что это вылилось. (Передаёт сонет Ричарду).
Ричард (читает, войдя в роль, очень талантливо, с присущей артистичностью.)

Какая мощь питает твою силу
Своим изъяном мной повелевать?
Мне белый свет не мил, и я насилу
Могу глазам и сердцу доверять.
Откуда у тебя талант и воля –
Дурное правотою наделять?
Ведь худшее в тебе я поневоле
Стал лучшим среди лучшего считать.
Кто научил любить меня заставить?
Чем дольше я смотрю на твой изъян,
Тем преданней чертам, что не исправить.
Но от прозрений становлюсь я пьян…
Достоин я любимым быть тобой.
Ты ж, недостойная, играешь мной! (150)

Ричард (продолжает.) Уильям, друг мой, этот сонет… он полон боли. Хорошо, что ты выплеснул её на бумагу. Такое письмо не стоит отправлять в Стратфорд… Неужели всё так плохо?
Уильям Всё гораздо хуже. Она истязает меня ревностью и алчностью. Кроме того, она не верна мне.
Ричард (искренне удивлён.) Ух, ты! А я думал, ты не знаешь.
Уильям. Знаю и знал всегда… (Снова стал ходить по кабинету взад и вперёд). И всегда закрывал на это глаза. Пользуясь моим великодушием, она истязает меня ревностью и упрёками, обвиняя меня в безразличии. (Ищет что-то на столе). Чёрт, было только что под рукой! Нашёл. Кажется, когда-то мне было проще шутить на тему верности. Прочти-прочти для разрядки, а то боюсь, как бы гром не грянул. Я не сумасшедший. Я люблю её.
Ричард (читает, сначала внимательно, затем разыгрывает с улыбкой.)
Когда любимая клянётся мне,
Что верности она сестра родная,
Киваю. Доверяю, мол, вполне,
Хоть искушён давно и правду знаю.
Наивен муж в глазах её и юн!
Что ж, наши годы лучшие умчались…
Но верю ей, как благодарный лгун, –
Мы с ней ни в чём друг другу не признались.
Не говорит, что больше не верна,
И я молчу, что всё давно известно.
Любви обычай – лучший на века –
Доверие и нетерпенье сердца.
Мы оба лжём и ложью спасены.
Не лгут лишь те, кто мало влюблены. (138)

(Продолжает горячо). О как это верно, дорогой друг! И как ловко! В пору поднять кубки за Энн Хэтеуэй! Вот кто воспламеняет твой дар! Ложью спасены!!!
Уильям (серьёзно.) Я люблю её Ричард. Она моя первая и последняя. Альфа и Омега. Ничто не может отменить ни прошлых чувств, ни будущих надежд. Но в такие минуты, как эта, я начинаю думать: зачем? Зачем я так стремлюсь сделать её счастливой, выполняя все её прихоти? Она ничего не ценит. Как это глупо и унизительно. Зачем она играет эту нелепую роль? Кто пишет для неё эти пошлые монологи? На что она рассчитывает? Ведь однажды занавес опустится. Нет. Театр честнее, гораздо честнее…
Ричард (хлопает Шекспира по плечу.) Послушай, Уильям, бросай ты эти бредни! Лучше подумай о том, чтобы зрители плакали и смеялись на наших представлениях. Перенеси свои чувства на бумагу. Вот твоё перо, друг мой! А когда муза объявит антракт и на какое-то время опустит занавес твоего вдохновения, мы пойдем в нашу любимую таверну «Русалка» и хорошенько повеселимся! Давай, улыбнись! Или, знаешь, пойдем-ка лучше в театр. Ты оживёшь на его пыльных подмостках и забудешь обо всём!

Уходят
Занавес. Смена декораций

Картина шестая

Лондон. Таверна «Русалка». Полумрак. Стол, заваленный пустыми чарками и остатками еды. Увеселительный шум, смех. За столом сидят Бен Джонсон – здоровяк, с грубым, но умным лицом, Ричард Бёрбедж, и Уильям Шекспир – бледный, изможденный, с кругами под глазами. В руках у Шекспира – лист бумаги, он что-то пишет, потом рвет его.

Бен (грубо хлопая Шекспира по плечу.) Ну что, друг мой, опять не складывается? Отбрось чернильницу, право слово! Ибо я, Бен Джонсон, говорю тебе, что у тебя огромный талант, но ты упускаешь главное — точность. Ты пишешь, как пьяный пьяница, а не как трезвый трезвенник.
Уильям (равнодушно.) Ах, Бен, оставь меня! Это другое. (Переключившись на Бена). И что же, ты, великий Бен, готов поделиться со мной своим талантом? Но то, что ты делаешь, это просто навык.  Сначала тебя учили древним языкам, потом ты упражнялся в написании прозаических текстов, и лишь после этого ты учился превращать свою прозу в стихи. Так ты приобрел привычку выражать непоэтические мысли в стихотворной форме. Но подобные упражнения не могут вдохнуть в творения живую поэтическую душу.
Бен (с вызовом.) Я готов делиться своим гением с каждым, кто может оценить его. А ты, Уилл, стал похож на пустой сосуд, где нет ни капли вина… ты… ты просто пугающее отражение себя самого! Ты дворняга… (Снова хлопая его по плечу). Но в тебе куда больше достойного хвалы, нежели прощения.
Ричард. Не трогай его, Бен.
Бен (с пьяной ухмылкой.) Какие мы нежные. Я истину скажу, и постепенно прочищу весь желудок грязный мира, пусть впредь моё лекарство лишь глотает .
Уильям (обращаясь к Ричарду.) Ты был прав, Ричард. Стоило пойти в театр.
Бен. Ликуй, Британия! Ты можешь гордиться Шекспиром! Все театры Европы должны воздать ему честь и хвалу! (Бьёт кулаком по столу. Черепки разлетаются). Эта дворняга принадлежит не только своему веку, но всем временам! Шекспир – Гомер нашего времени! Но я – Вергилий!!!
 
Уильям и Ричард уходят, оставляя Бена в одиночестве. Занавес
Смена декораций

Картина седьмая

Кабинет Шекспира в Лондоне, поздний вечер. На столе — свечи, рукописи, перья, чернильница. Горит камин. За окном шум вечернего Лондона. Шекспир сидит за столом. Перед ним на столе небольшое зеркало.

Уильям (читает в задумчивости.)
Самовлюблённости порок в моих глазах,
В душе моей и каждой части тела…
Нет избавленья мне от этого греха —
Так себялюбие во мне закоренело.
Я знаю, краше нет меня ни в чём,
И грациозней, право, не встречал я.
Уверен в превосходстве я своём,
Как в добродетели. От самого начала
И до конца сегодняшнего дня
Горжусь своим трудом от пьесы к пьесе…
Но смотрит в отраженье на меня
Измученный, обветренный повеса.
Так ты ль, скажи, объект моей любви?
Нет! Ты вместил красоты не свои!

Входит Ричард Бёрбедж, в руках — плащ и конверт, на лице тревога.)

Ричард (пониженным голосом, кряхтит, избавляясь от хрипа.) Уильям? Ты ещё работаешь? Час поздний…
Уильям (не отрываясь от листов бумаги и не откладывая пера) А, Ричард, дружище! Да, нужно успеть до завтрашней репетиции переписать некоторые сцены. Скоро премьера. Ты что так взволнован? Что-то случилось?
Ричард (медлит.) Я… встретил на улице почтаря. Он искал твой дом.

Шекспир замирает в дурном предчувствии, через какое-то время
поднимает взгляд на друга.

Ричард Посыльный доставил письмо из Стратфорда. Оно у меня. Я встретил почтаря по дороге к тебе, а он и рад был.
Уильям (медленно откладывает перо, встревоженно.) Дай мне письмо. Что там?
Ричард, не отрывая глаз от Уильяма, протягивает ему конверт.
Уильям срывает печать, разворачивает, внимательно читает.
Лицо его в одно мгновение опало. Руки задрожали.

Уильям (шёпотом.) «…погребён 11 августа. Хамнет, сын твой…»  (Молчит. Свеча мерцает на столе).
Ричард (делает шаг вперёд. Сочувственно.) Уильям…
Уильям (резко обрывая.) Не надо. (Встаёт, ходит по комнате. Остановившись у окна, сжимает раму поднятыми вверх руками). Он был здоров. В мае я видел его… Он смеялся. Собирал прошлогодние жёлуди у реки. (Срывающимся голосом.) Говорил, что построит корабль и поплывёт в Индию.
Ричард (опустив глаза.) Посыльный передал на словах… Они надеялись, что Хамнет поправится.
Уильям О, Энн! Почему ты не написала мне, о том, что сын был болен? Почему я узнаю о его смерти… здесь? В этой конуре? Это расплата… В театре тени живут дольше людей... О Господь! Как это невыносимо! Ты возлюбил моего сына больше, чем я… Бедная моя Энн, бедные девочки…
Ричард (успокаивающе.) Всё произошло слишком быстро. Сначала заболела Джудит. И Хамнет всё своё время проводил возле её постели, считая её вдохи, и молится на латыни, потому что английские слова казались ему слишком слабыми и непонятными для Бога. В молитвах он обещал любую жертву, даже свою жизнь, лишь бы Джудит очнулась. Она очнулась… 
Уильям (горько.) Да. Сущий ангел… (читает в глубоком трансе, обращаясь то к картинам на стенах, то к своим записям, то к окну в растерянности)
Меня оставил ты, и внутренний мой взор,
Движение души и побужденья
Как будто стали слепы. С этих пор
Незрячий, я вверяюсь провиденью.
В потоке образов не различаю форм,
Цветок ли, птица, чьё-то ли обличье —
Всё части целого… И зренья монохром
Без глаз души рождает безразличье.
Смотрю ли на изысканный объект,
Иль грубый и вульгарный, поневоле,
Гора иль море, тьма или рассвет,
Голубка, ворон ли — всё, в тусклом ореоле…
Глаза не могут больше отразить,
Душа не может большего вместить. (113)

(Закрывает лицо руками, плачет, его плечи сотрясаются)

Ричард (сложив в мольбе руки.) Ангел. Во истину, ангел. Джудит пошла на поправку, а он заболел. Он это сразу понял. Говорил, что перестал ощущать вкус любимого мёда во рту. Пища на вкус напоминала ему воск. Потом жаловался на гул в голове, как в толще воды. В бреду он разговаривал только с тобой и ещё слышал звонкий смех Джудит…
Потом, перед самым концом, пришла лёгкость. Он говорил, что это была странная лёгкость. Ему казалось, что он отделился от своего ложа, и больше не хочется возвращаться.

Шекспир садится, рухнув, словно силы покинули его.
Берёт письмо, перечитывает

Уильям (отрешённо, будучи в трансе.) «Погребён». Звучит, как ремарка в пьесе: «Хамнет уходит со сцены». Без монолога, без слёз, без последнего прости…
Теперь мне горе сына заменило,
Лежит в его постели и со мною
Повсюду ходит, говорит, как он,
И, нежные черты его приняв,
Одежд его заполнив пустоту,
Напоминает милый сердцу облик .

Ричард. Посыльный передал, что Хамнет не боялся смерти — он боялся, что его забудут. Потом сказал, что отец обязательно напишет о нём пьесу. Ещё он попросил, чтобы с ним положили какой-то камешек с реки …и ту тетрадку, что ты ему подарил в свой последний приезд. Он успел её всю исписать…
Уильям (поднимая руками волосы на голове.) Мой бедный мальчик! Как же! Овидий! О, Господи! Утешь меня…  (Рыдает, содрогаясь всем телом).

Гаснет свет. Занавес

ЭПИЛОГ

На авансцену выходит одинокий актёр в костюме эпохи
со свитком в руках. Он медленно разворачивает, затем сворачивает свиток. Освещено только его лицо.
Одинокий актёр.
От розы лучшей ждём плодоношенья,
Чтоб образец творенья не исчез,
И, видя раз за разом обновленье,
Свидетельствуем чудо из чудес.
О, наделённый ясными глазами,
Ты страждешь там, где изобилия дары,
И расточаешь собственное пламя!
У смерти с жизнью шансы не равны.
Ты украшенье Свадебного пира,
Глашатай расцветающей Весны, —
Бутон свой раскрываешь лишь вполсилы,
Не ведая, зачем мы рождены.
Так возлюби же мир, раскрой цветущий дар,
Ведь так прожорлив Времени пожар! (1)

Уходит.

Затемнённая сцена.  Горит факел. Развевается флаг с гербом Шекспира.
Звучит музыка эпохи. То и дело прорываются трубные звуки фанфар.
Эхом звучат площадные голоса за сценой (мужские и женские),
произносящие цитаты известных людей о Шекспире.

Голоса за сценой эхом.

1. Я читал Шекспира с такой же жадностью, как в детстве читал сказки.
2. Шекспир – это наша Библия…
3. Он и его произведения – моя самая большая задача и моя самая большая школа…
4. Всякий, повторивший фразу Шекспира, становится Шекспиром…
5. Его строки не стареют — стареют лишь наши трактовки…
6. Он величайший гений из когда-либо живших на земле….




Голоса стихают.
Включается освещение зрительного зала.